Глава 6 · Клара-детектив

В управление Глеб возвращался в куда более благостном расположении духа. К боку он прижимал довольно объемистый бумажный пакет с мясной нарезкой, да и булочник не подвел, порадовав соседей пышными рулетами с салом и луком. Выглянувшее из-за серых облаков солнце подсушило камни брусчатки и согрело воздух, вернув следователю веру в то, что еще несколько дней в Броцлаве задержится лето.

– Ах ты ж! – Кидаясь рейяну едва ли не под ноги, мимо пронеслось нечто рыжее и полосатое, сопровождаемое грозным окриком. – Васятко! Бык необъезженный, вяртайся! Домой! Васятко!

От неожиданности Ковальский отшатнулся в сторону, но ценный кулек не выронил, лишь безумным взглядом проводил рыжее нечто. Собака рядом с ним и ухом не повела, разве что запоздало рыкнула.

– Вася-а-атко! – раздражающе провыла бабка Мазена, с удивительным для ее возраста проворством выбегая из-за углового дома. – Васенька! Кыся-кыся!

Глеб замер, не желая пересекать дорогу знаменитой на весь Броцлав старушенции. Псина замерла рядышком, будто не хуже человека понимая грозящую опасность.

– Утречка вам, ма́гиче, – выдохнула рейяна Балаболька, притормаживая перед следователем. – А вы котеечку моего не видали ли?

– Рыжего такого? В переулок убежал.

Старушка с подозрением осмотрела Ковальского с ног до головы и с прищуром уточнила:

– Точно?

Глеба невольно передернуло, а по спине прокатилась волна мурашек.

– Точно.

– Васенька у меня котик тихий, славный. Дове-э-эрчивый. Его любой обидеть может. Котеночек же совсем. Не врешь ли ты мне, магиче? – с прищуром посматривая на молодого человека, проворчала бабка Мазена. От ее тона тут же захотелось раскаяться и признать, что бедного котенка Глеб самолично этим утром ободрал от рыжей шкурки, напластал острым ножиком и сложил в пакет. А то и вовсе скормил собаке по темноте, пока все спали. И не важно, что котик рейяны Балабольки в городе известен едва ли меньше самой старухи, а половина котят даже у породистых кошек, не нюхавших воздуха свободы, похожи на этого рыжего негодника с драным ухом и облезлым хвостом.

– Точно-точно, – справившись с собой, покивал Ковальский. – Что ж я буду вас по такому поводу обманывать?

– Ну ла-адно, магиче, – явно не до конца поверив, протянула бабка Мазена. – Ты у нас человек культурный, в важном ведомстве працуешь. Тебе врать слабой рейяне резону нету. Не то что некоторым!

Уловив сторону, в которую вот-вот задует ветер, Глеб сдавленно вздохнул и приготовился слушать. Всякий знал, если эта старушка желала кому-либо что-то высказать, то остановить ее не смог бы и поезд Гаруч – Лиен.

– Вот скажи мне, магиче, кто к вам в контору людей отбирает, а? – взяв Ковальского под локоток для верности, спросила старушка. – Жандармы ваши – сплошь бескультурье! Огрызаются, слабую женщину забижать думают.

– Я… Я за это не отвечаю, рейяна Балаболька, – сказал Глеб. – Жандармов в академии готовят, а тут они под началом рейяна Петшиковского. С него спрос.

– До вашего шефчика попробуй доберись, – фыркнула бабка, искря глазом. – По кабинетам запирается. Секретарями от честного люду отгораживается. Приемные часы, демон его побери! А мне, может, надыть дело важное справить. А то и посоветовать чегось. Я ж на свете белом поболе вашего живу, магиче. Ведаю многое, а вы носы воротите. А то и думаете про бабушку Мазену некультурно, ругательно.

– Вам кто-то нахамил? – опешил Глеб, пытаясь понять, кто из жандармерии рискнул схлестнуться со знаменитой старушенцией из Замостице. Сидевшая у ног мужчины собака склонила голову набок, будто и ей стало интересно имя смельчака и смертника.

– Мне словесами нечего грозить, – отмахнулась рейяна Балаболька, – я по глазам все вижу. Только зря вы все это. Я ж не просто так, я за дело и хвалю, и ругаю. Да и помощи прошу не часто.

Глеб про себя хохотнул, припомнив книгу вызовов в общей комнате дежурных, где фамилия бабки Мазены встречалась чаще, чем всем известных в городе скандалистов и выпивох вместе взятых.

– Так вы хотели попасть на прием к рейяну Петшиковскому? – пытаясь сократить беседу, уточнил Ковальский.

– Да не особо, – отмахнулась старушка и одернула цветастую душегрею. – Будто он мне чем поможет. От этих, в мундирах, толку в Броцлаве с гулькин нос. А у меня, может, великое горюшко.

– Что случилось? – подобрался старший следователь, после утреннего пробуждения не ожидая ничего хорошего.

– Уж месяц как домишко сестры моей, покойной Малгожаты, пустует, – цокая языком, поделилась рейяна Балаболька. – Ты ж, магиче, пришлый. Не застал мою сестрицу. Померла она годков уж пятнадцать назад. Детки ее, почитай, тогда же и съехали в Клецк, тамоче дело справили, сюда и носу не кажут. Мне же на шею ярмо повесили. Ты, говорят, бабушка Мазена, человек местный, тебе доверие полное, а потому за домом приглядывай да добрых людей пожить пускай. За денежку, само собой, а денежку им, значит, в Клецк на счетец в гнумский банк. – Балаболька недовольно покачала головой. – Мне что? Мне несложно. Да и людей я быстро нашла. Семья одна к нам приехала. Добрые люди, честные. Долго жили. Да вот в прошлом году, значит, кормилец их помер, старик Велько, и семья надумала к дальней родне перебраться, в какую-то деревеньку. Будто бы там им легче будет. А я что? Разве ж буду переубеждать? Светлым знаком их отметила и проводила. Мать до последнего оставалась, а дети сразу уехали. И вот уж месяц нет никого на примете, чтобы домик сдать. А дома, магиче, пустовать не любят. Пылью обрастают, сыреют. А этот же прям на реку оконцами! Я не набегаюсь печки топить, а тут осень. Скоро и зима до нас доберется.

Ковальский пару раз моргнул, пытаясь припомнить и людей, про которых вещала ему рейяна Балаболька, и дом окнами на реку. Где-то на юге поговаривали, что черная кошка, перебежавшая дорогу, сулит несчастье, но ему, похоже, рыжий Васька этим утром преподнес немного удачи.

– Дом, говорите… – хмыкнул следователь. – И что за дом?

– Хороший дом, справный, – тут же набычилась старуха. – Каменный, как положено. Комнаты небольшие, так и дом еще прадед наш возводил на месте прежнего, когда с братом они землю делили. Два этажа, три спальни, кухня, столовая, гостиная имеется. Ванные эти. Аж две! Всюду чисто, полы лет двадцать назад перестилали. Стены и потолки беленые, я сама не дала обои клеить. Ишь! Удумали! Обои пусть в своих столицах клеят. Крылечком дом на Левобрежну дрогу, из одних окон Высоки Брег видать, а из других, если высунуться подальше, – Новый мост.

– Давайте я вечером к вам загляну, – решился Ковальский. – А там и посмотрим, что можно сделать.

– А чего ж вечером? – с подозрением спросила бабка Мазена. – Ой, не придешь ты, магиче. Не придешь. Обманешь слабую старушку.

«От уж кто слабый!..» – про себя фыркнул Глеб, но вслух заверил рейяну Балабольку:

– Честное слово, приду. Часов в восемь. Если и задержусь, то по делам. Ждите.

Задумавшись, Глеб подошел к зданию жандармерии со стороны главного входа и запоздало помянул самого безобидного представителя потустороннего, которого все жители континента на разные лады считали виноватым в любых мелких и крупных бедах.

– Хракс!

Обходить здание следователь поленился и, понадеявшись на расположение судьбы, потянул на себя тяжелую дверь. Витражик блеснул на солнце свежепротертыми стеклышками, на Ковальского пахнуло прогорклым салом и сыростью – тетка Кулебишна уже успела пройтись по плитам пола в холле своей мокрой тряпкой, оставляя очередной неповторимый рисунок грязноватых разводов.

– Здорова, Глебыч! – окликнул следователя дежурный.

– И тебе не хворать, Ми́хал, – с кивком ответил Ковальский старому приятелю. С говорливым будущим жандармом следователь познакомился на первом курсе, когда им всем, студентам академии, читали общий курс лекций. Это уже потом программа разошлась, Глеб задержался в академии на год дольше, и встретились приятели уже здесь, в Броцлаве. Вот только один так и застрял в мелком звании, а другой прибыл в город возглавлять отдел. Но это не мешало молодым мужчинам то и дело вспоминать студенческие деньки и беззлобно подшучивать друг над другом.

– Твоими молитвами, – хохотнул жандарм, не хуже других знавший, что маги по природе своей люди неверующие и светлым знаком ни себя, ни других не осеняют.

Ковальский хмыкнул и уже направился было в сторону нужного коридора, как решился уточнить:

– Слушай. А вам там никто заявление о пропаже собаки не подавал?

Михал Горецкий нырнул обратно в свою подсобку и зашуршал журнальными страничками.

– Нет, Глебыч, – отозвался он несколько мгновений спустя. – Ничего такого. Но ты ж знаешь, у нас тут прямые обращения отмечены, если кто ножками притопал и сообщил. Ты у ребят наверху поспрошай. Может, из Низин им позвонил кто или из Зеленице. Тут, в городе, никто не станет такую большую псину держать. – В Броцлаве слухи распространялись со скоростью ветра, и уже все коллеги следователя знали о найденной им собаке. – Это в пригороде хорошо, там и простор, и хороший охранник нужен, чтоб ночных татей отгонять.

Ковальский с сомнением глянул на животное, оценивая его сторожевые навыки, и отрицательно качнул головой.

– Не сторожевая она. Сам глянь. Ухоженная. Таких в доме держат, а не на улицу на ночь выгоняют.

– Ну не знаю тогда, – пожал плечами Михал. – Жди новостей. Если и есть у твоей псины хозяин, то скоро сыщется. Ты ж местных знаешь, тут и у клочка травы владелец есть. Вряд ли кто-то проигнорирует пропажу ценного имущества.

Глеб покивал и направился в свой отдел. Собака как привязанная последовала за ним.

В вечно захламленном коридоре нынче не горели лампы, а через стеклянные вставки по верху перегородок лучи пробивались едва-едва, разбрасывая по стенам, рассохшимся шкафам и остальной рухляди яркие золотисто-желтые полосы.

– Когда уже Леслав этот мусор отсюда уберет? – зарычал не хуже собаки старший следователь, споткнувшись о выпавшую из кучи ножку то ли стула, то ли стола, и пнул деревяшку.

– Ты чего тут шум разводишь? – выглянул в коридор Давидовский.

– Да вот! – снова пнув мусор, махнул рукой Глеб. Собака рядом с ним рыкнула и сунула нос под столы, а потом – в стопку поставленных на попа ковров.

– Сразу видно, что голодный, – хмыкнул управленец. – Уже на вещи кидаешься!

– Да ну тебя, – отмахнулся Ковальский и попытался ногой задвинуть деревяшку под составленные один на другой столы. – Как дела? Фу, Клара. Фу, что ты к этим пыльным тряпкам пристала?

– Да так… – покривился Вольшек. – Ты про писательницу сегодня слышал?

– Я ее сегодня видел, – вздохнул Глеб, пытаясь за шкирку оттащить животное от ковров, которые закачались, грозя завалиться и перегородить коридор. – Она в банк заявилась.

– О! – протянул Давидовский. – Вот оно как было. А я еще удивился, что в гостинице мне велели передать записку, а сама наша рейна в номере заперлась. А она, оказывается, услышала о нападении и каблучки сразу в банк навострила. Теперь же отсыпается.

– Как бы эта особа там не отсыпалась, а новую книжку набивала… – пророчески высказался Ковальский. – Деятельная очень. Пыталась прямо в зале банка свой агрегат пристроить на один из столов.

– Идем, за кофейком подробнее расскажешь, – предложил Вольшек.

– Фу! – снова одернул псину Глеб. – Да что ты там такое отыскала? Мышей, что ли, Леслав там разводит…

Помянутый хозяйственник, привлеченный шумом, вынырнул в коридор из дальней подсобки и с ходу накинулся на Ковальского:

– Что вы тут, старший следователь, развели за балаган! Шум на все крыло! И это еще что такое? Собака? У нас по ведомостям собаки нет! Откуда вы ее взяли? Что за неучтенное животное? И что оно делает?

Трое мужчин уставились на псину, которая, не замечая криков, увлеченно раскапывала скрученные ковры. Наконец ей удалось уронить один из них, но на этом собака не остановилась, продолжив раскручивать пыльную шерстяную материю.

– Что это такое?! – взвился Леслав и кинулся вперед, к нависшей над ковром псине. – Порча имущества? Я материально ответственный! Я не позволю!..

Орал хозяйственник так громко и отчаянно, пытаясь прорваться мимо управленцев к коврам, что Глеб нахмурился, всучил Вольшеку пакет с будущими бутербродами и ткнул носком ботинка ковер, разворачивая его плотный рулон.

– Материально ответственный, говоришь? – невольно присвистнул Давидовский, увидев плоский сверток из темно-коричневой бумаги, вынырнувший из ковровых объятий.

Леслав побелел, уже не пытаясь добраться до ковра. Безумными глазами он глянул на магов и попятился.

– Что это, Леслав? – очень спокойно, даже ласково спросил Глеб и наклонился, чтобы поднять пакет. Тот оказался довольно тяжелым и плотным. Бумага под пальцами чуть проминалась, как если бы внутри лежало что-то сыпучее, вроде порошка.

Хозяйственник не ответил, лишь отступил еще на шаг, судорожно озираясь.

– Что это, Глеб? – уточнил Вольшек, заметив, как потемнело от гнева лицо Ковальского.

– Сладкий дым, – по крахмальному хрусту порошка определил следователь. – Тысячи на три злотых по курсу черного рынка столицы.

Давидовский присвистнул и глянул на Леслава.

– И много у тебя таких пакетов в этой рухляди, дорогой рейян Кобытько? – спросил со смешком.

Но хозяйственник не обманулся улыбкой управленца и его веселым тоном. Никогда прежде Вольшек не звал Леслава по фамилии, а это означало только одно: стоявший перед ним маг превратился из доброго знакомого в сурового управленца, которому не задуришь голову, с которым не выйдет договориться. Икнув, Леслав Кобытько развернулся и припустил по коридору, спотыкаясь на ровном месте и размахивая руками, как мельница лопастями.

– Лови! – крикнул Глеб Вольшеку, кидая тому в руки сверток, и кинулся вслед за убегающим хозяйственником.

– Вот же ж! – выдохнул управленец, когда пакет пролетел мимо и громко шлепнулся об пол, треснув посередине и рассыпав по полу часть дурманного порошка. – Вашу ж за ногу!

Ковальский его уже не слушал. Он несся за улепетывающим от него Леславом, мысленно проклиная собственную невнимательность и нерасторопность. Иначе бы следователь не пропустил то, что происходило у него прямо под носом. А теперь дело еще грозило превратиться в висяк, если Кобытько успеет удрать. Пусть оно и не по их, магов, ведомству, но именно управление магконтроля, как ближайшую к хозяйственной части структуру, назначат виноватой в случившемся.

– Стой! – крикнул Глеб, на ходу формируя магические путы.

Хозяйственник пригнулся, пропуская над головой светящуюся сеть, и дернул составленные к стене старые двери, перегородив коридор позади себя.

– Хракс! – выдохнул Ковальский, притормаживая. – Чтоб тебя!

И тут, скользнув у него между ног и ввинтившись в щель между дверными полотнищами, по коридору пронеслась собака. Еще до того, как следователь отпихнул препятствие со своего пути, животное в три мощных прыжка скрылось за поворотом, и мгновение спустя оттуда донесся душераздирающий вопль и грохот.

Глеб обменялся с подоспевшим Давидовским озадаченным взглядом и устремился дальше по коридору, втайне надеясь, что собака успела сбить убегавшего Кобытько с ног.

Открывшаяся картина превзошла любые, даже самые смелые ожидания. На полу, уткнувшись макушкой в дверной косяк, валялся Леслав. Хозяйственник тихо поскуливал и подергивал ногой, в которую, порыкивая, вцепилась собака.

– Хорошая девочка, – выдохнул Ковальский, подходя к поверженному. – Очень хорошая.

– Да уж… – согласился Вольшек без особого энтузиазма.

– Если хозяин не отыщется, то вполне можно брать четвертым сотрудником в управление, – со смешком сказал Глеб, формируя между пальцами толстую магическую нить, чтобы спутать руки Леславу. – Ну… отпусти уже. Отпусти.

Клара еще раз рыкнула, чуть громче, но миг спустя разжала челюсти и отступила в сторону. На морде псины читалось явственное отвращение. Хмыкнув, Ковальский потрепал собаку по загривку и заверил:

– Теперь уж точно заслужила угощение. Сейчас сдадим этого умника ребятам из жандармерии и будем завтракать.

– Да не мое это… – запоздало простонал Леслав, когда следователь попытался поднять хозяйственника с пола. – Подбросили!

– Конечно, – мигом согласился Глеб. – Подбросили. А убегал ты потому, что собирался все нам объяснить на свежем воздухе, да?

– Да нет же… Я просто очень спешил по делам! – морщась от боли, заюлил Кобытько.

– Так спешил, так спешил! – хмыкнул Давидовский. – Ну теперь считай, что всюду опоздал. У тебя теперь полно времени, чтобы все объяснить, Леслав. Хранение тебе уже впаять можно. И чем больше найдем при обыске, тем больше срок. А если еще распространение вскроется, то можешь и на каторгу загреметь. Так хотелось четверть века в гномьих шахтах батрачить на благо родины? Скоро будешь!

Леслав глянул на управленцев, не нашел в их глазах сочувствия и попытался вырваться, но был остановлен грозным рыком замершей перед выходом собаки.

– Не балуй, – встряхнув хозяйственника за скованные руки, велел Глеб и потащил Леслава обратно в коридор. – Вольшек, брось в конторе еду и дуй наверх. Предупреди ребят.

– Люблю, когда утро начинается с раскрытого преступления, – хохотнул Давидовский. – Даже если и случайно раскрытого!