Глава 8 · Руководство для желающих остаться неженатым

По указанному бабкой Мазеной адресу двигались мы настолько медленно, что, не будь я уже собакой, озверела бы всенепременно. Рейна Пштиль мелко перебирала ногами в узких туфельках, с хохотом жаловалась на нашу брусчатку, но упорно шагала рядом с Ковальским. Пользуясь нехитрой отговоркой, она еще за порогом здания жандармерии вцепилась в локоть рейяна и ни на миг его не отпускала. Пиявка!

Своего помощника с тяжелым агрегатом Зузанна Пштиль отправила обратно в гостиницу, я не могла и слова сказать, а потому никто и ничто не мешало этой настырной особе весело щебетать, заглядывая Глебу в глаза, расспрашивать о городе, о местных достопримечательностях, о людях. И, конечно, о работе. Труся по другую сторону от Ковальского, я отчетливо видела, что он с трудом сдерживает досаду от столь настырного соседства. Это не могло не радовать, но рейна Пштиль всячески игнорировала мимику следователя. Наверное, в иных обстоятельствах я бы восхитилась ее выдержкой и самоуверенностью. Я бы не смогла чувствовать себя уверенно в подобной ситуации.

Когда-то давно, в годы учебы, мы, юные и не избалованные жизнью гимназистки, жутко завидовали старшим девочкам, уже успевшим «выйти в свет» и попробовать себя в качестве объекта интереса у противоположного пола. Нам, едва вышедшим из детского возраста, старшие подруги казались настоящими героинями, покоряющими недостижимую гору. Но о той горе мы знали лишь немногое, представляя дальнейшую жизнь весьма узко. А для многих и с годами ничего не изменилось.

Для двенадцатилетних или тринадцатилетних рейночек частной гимназии будущее заключалось в поиске подходящего супруга и дальнейшем браке. И всем хотелось знать об этом побольше. Какие-то тайны, секреты. А потому нередко на больших переменах мы сбивались в стайки и прятались в садике гимназии, между слив, чтобы с живейшим интересом прочесть добытую кем-либо литературу на заинтересовавшую всех тему.

Особой популярностью пользовались любовные новеллы. Их кто-нибудь из девочек читал шепотом, а остальные в особо драматичных моментах охали и ахали, в романтических же – хихикали и мечтательно вздыхали.

Но бывало, что кто-нибудь тайком приносил что-то более… полезное. И тогда среди слив воцарялась полная тишина – рейны читали то, что, возможно, могло стать инструкцией для действий в будущем.

Так, однажды милая и кроткая белокурая Анника принесла немного истрепанную брошюру «Руководство для желающих жениться» и с гордостью заявила, что мы, глупышки, делаем все неправильно. Нужно не романчики читать, а нужно знать… врага в лицо.

Так на три дня мы погрузились в изучение того, что было написано исключительно для просвещения мужчин. И после долго ходили просветленные.

Блондинки наши обзавелись кружевными зонтиками и тонкими шалями, повадились читать стихи, сентиментальные повести и смотреть на мир печально, немного задумчиво, с легкой нотой трагизма, но и толикой холодности. Пытаясь изобразить все это одновременно, девицы нередко начинали рыдать еще до того, как одна из подруг успевала перейти к самой сложной части рассказа о чем-либо. И уже было не важно, что же хотели сообщить блондинкам. Они пускали слезу и на рассказ о любимом котенке, и на пересказ письма дальней тетушки, и на хвалебные оды батюшкам и матушкам, выделившим средств на новое платье, пару ботинок или сумочку. В присутствии старших блондинки помалкивали, даже если их о чем-либо пытались расспросить, скромно опускали очи долу, но если и отвечали, то истинную правду.

Брюнетки, вычитав из пособия, что им полагается быть менее рассудительными, чем блондинкам, тут же кинулись в приключения, как в омут с головой. Они наполнили коридоры и сад гимназии своими громкими голосами, стуком каблучков и дерзкими выходками. Вмиг научились ни в чем не соглашаться с родителями и учителями, капризничать, забросили занятия, все время посвящая любовным романам и показательному игнорированию мужчин, будь то привратник или красавец-жандарм. Но каждая тут же придумала себе любовь, о которой с жаром и страстью спешила поведать всем остальным, хотя о жаре и страсти каждая знала лишь из книг, где, по настоянию пособия, пролистывала описания и перечитывала признания в любви по пять раз.

Шатенки, кривясь от того, что оказались чем-то средним между первыми и вторыми, взяли на вооружение все, что было им предложено. Будто желая превзойти остальных, эти рейночки взялись лгать обо всем, даже небо выкрасив в алый цвет. Несколько дней даже на тривиальные вопросы о времени, погоде, книге или компоте в столовой от них нельзя было получить правдивый ответ. А некоторые оказались настолько коварны и хитры, что даже наша директриса до обеда думала, что нынче то ли среда, то ли пятница, а в столовой то ли закончились сушеные яблоки, то ли по ошибке привезли воз вяленой рыбы, которую никто не заказывал.

Узнав о том, что в книге их кожа названа самой розовой и красивой, шатенки повадились всюду ходить с ручным зеркалом, постоянно себя рассматривая и строя планы о том, как вить веревки из любых доступных мужчин.

Несмотря на повадки, блондинки, брюнетки и рыжие, все как одна, с вечера завивали волосы на бигуди, а то и на смоченную газетную бумагу, чтобы к утру волосы вились крупными или мелкими кольцами, выдавая в девицах, кроме прочего, игривость и художественность натуры.

Выходя за порог гимназии, рейночки, какой бы походкой они ни обладали до этого, мигом пускались едва ли не бегом, желая создать впечатление ветреницы, опасаясь, что по ленивой и размеренной поступи их примут за просватанных девиц. В гимназии же, отбирая друг у друга зеркало, наши рейны искали у себя ямочки на подбородке и щеках, тренировали прищур, выщипывали любой намек на сросшиеся брови или усики, а по вечерам еще и изводили на отвары против веснушек целые веники любистока и календулы, ведра огурцов и капусты, клубники и крыжовника. Особо же богатые пользовали свои носики и щечки лимонным соком. Что уж говорить о молочных продуктах, коих извели столько, что хватило бы на пару недель сытной жизни.

Кроме заботы о собственном характере и внешности юные рейны задумались и о приданом, без которого, как утверждала умная книжка, ни один рейян не возьмет их замуж. То тут, то там валялись листочки со списками одеял, перин, скатертей, простыней, полотенец, посуды, одежды и нижнего белья. Отдельной строкой в каждом списке шли серебряные приборы и рояль. Обо всем об этом писалось или сообщалось при встрече родителям и всем иным родственникам, дабы те или начали готовить все уже сейчас, или провели опись имеющегося.

Тогда же все наши юные рейны и перебрали имеющихся в Броцлаве холостяков, не упустив из виду и недавно (по нашим меркам) прибывшего Глеба Ковальского. Он даже занял какое-то почетное место в рейтинге, хотя ему и сняли изрядно баллов за рыже-медный отлив волос, склонность редко бриться и отсутствие собственного жилья.

Сейчас же, труся рядом со следователем и писательницей, я отчетливо видела повадки, которые в умной книжке приписывались особе приятной и настойчивой, которую вполне резонно взять в супруги. И это меня злило настолько, что хотелось не только вклиниться между людьми, но и основательно тяпнуть нахалку Пштиль за загребущие ручонки!

* * *

Глеб и сам не знал, что его дернуло позволить приезжей рейне последовать за ним к бабке Балабольке. Предвкушение столкновения двух этих особ растворилось где-то на середине пути, а повышенная болтливость блондинки лишь усилила небольшое раздражение. Все же Ковальский не особо общался с женщинами, раз одна из них сумела довести следователя за какой-то час наедине.

«Почти наедине», – поправил себя рейян, покосившись на трусящую подле собаку. Животное своей молчаливостью устраивало его этим вечером гораздо больше Зузанны Пштиль.

Будто почуяв внимание, Клара подняла морду и глянула на Глеба. На миг ему почудилось, что глаза у псины вполне разумные. В них светилось понимание, сочувствие и не меньшее раздражение, чем у самого старшего следователя.

«Выпроводить и заглянуть в какую-нибудь лавочку. Есть хочется так сильно, что культурных слов не осталось!» – решил Ковальский.

Бабка Мазена поджидала Глеба на чуть рассохшейся лавочке подле палисадника, за которым прятался дом из серого и бежевого местного камня. Высокая груша частью закрывала фасад и бросала узорчатую тень на стены, окна и порожек, выложенный из речной гальки и черепков бело-голубого фарфора. Порожек был сделан так искусно, что со стороны походил на творение знаменитого западного архитектора, чьей фантазии принадлежали дома, площади и целые дворцы в паре крупных городов – тех самых, от одного названия которых веяло жаром лета и сладостью винограда.

– Таки пришел ты, магиче, – вместо приветствия сказала бабка и поднялась с лавки, одернув свою цветастую душегрею. – А это кто с тобой?

– Здравствуйте, бабушка! – звонко воскликнула рейна Пштиль. – Меня зовут Зузанна Пштиль. Возможно, вы обо мне слышали? Я писательница! А вы хозяйка домика? Очень миленький. Очень… мм…

Балаболька весьма выразительно прошлась взглядом по фигуре рейны и скептически хмыкнула, увидев аккуратные туфли на тонкой подошве.

– У нас тут люди простые, нестоличные, – оценив выговор и одежду, сказала рейяна. – Улицы узкие, старые, пыльные. Ты бы, рейночка, туфельки бы сменила на что-то попроще. А то ножки собьешь свои. Мозолей натрешь.

Глеб мысленно хмыкнул. Голос бабки Мазены полнился сладостью, за которой эта ушлая жительница Броцлава прятала много всяких эмоций, оттенки которых даже ее соседи не всегда понимали. Старушка с одинаковой улыбкой могла и похвалить, и отчитать, и обозвать человека глупцом. На крик и оскорбления, через которые никому не удавалось пробиться, Балаболька переходила не так уж и часто, кто бы что ни думал.

«Опыт!» – оценил следователь.

Вот только рейна Пштиль сарказма не заметила, улыбнулась и защебетала о погоде, природе и своих планах на визит в Броцлав. Снисходительно кивая на слова Зузанны, бабка Мазена отперла калитку и входную дверь, впуская гостей в дом.

– Бедолага ты, магиче, – хмыкнула бабка негромко, стоило рейне умчаться чуть вперед, в просторную гостиную мимо двери в кухню и кладовку.

– Мм? – откликнулся Глеб, осматривая крохотную прихожую.

– Бядота, говорю, – сказала старушка. – И откуда она такая только взялась?

– С поезда, – чуть улыбнувшись, ответил Ковальский. – Приехала книжку писать. Про жандармов или магов, я так и не понял.

– Намучаетесь вы с ней, – предрекла бабка. – Голова-то бедовая. Ты смотри, магиче, не увлекись ею.

Глеб приоткрыл дверь на кухню, да так и замер.

– С чего вдруг? – опешил он.

– Красивая, столичная, яркая. Вы, мужички, падки на такое, – с вершины своего опыта оценила Балаболька. – Увлекающиеся вы.

Старший следователь расхохотался и заверил старушку:

– Это не про меня. Да и нет у меня планов на… что-то такое. Как с ней, так и с кем-то другим. Не до этого сейчас.

Бабка Мазена удивленно вздернула бровь.

– Это отчего же, скажи на милость? Ты ж хоть и молодой совсем, но не мальчик уже. Самый возраст себе супружницу сыскать.

Ковальский предпочел не ответить, лишь вежливо улыбнулся и потрепал за ушами притершуюся поближе к нему собаку.

– Ты не улыбайся, магиче, не улыбайся, – заявила старушка, – а слушай человека старого, с опытом. А то еще сколько бобылем проходишь?

– И кого же посоветуете? – со скепсисом уточнил старший следователь.

– Уж точно не такую, как эта… – хмыкнула Балаболька. – Ветреная девица. И без такта. А такт… Он, знаешь, никому не вредил. Это ж какая девица, не жена и не невеста, пойдет с холостяком дом смотреть?

– Эксцентричная писательница из большого города, которой на все правила плевать? – усмехнулся Глеб и вошел на кухню.

Та оказалась на удивление просторной и светлой. Старая, но крепкая мебель, беленые стены и потолок, пол из белесого скобленого дерева. Из такой же древесины стол в центре и рабочие поверхности на шкафчиках. Полдюжины стульев из ясеня и ротанга, крашенных светло-голубой краской. Из ротанга же абажуры на четырех светильниках. Штор нет, зато вместо обычных стекол в окна вставлены полосы цветного, от чего по всей комнате ленивыми кошками разлеглись желтые и голубые пятна.

Дом Глеб часто начинал оценивать именно с кухни, а потому уже сейчас был весьма доволен увиденным. За такую простую, но уютную кухню он был готов простить некие огрехи в иных комнатах. А увидев, что в ящиках и шкафчиках полно посуды, приборов и инструментов, желание снять это жилье только усилилось.

– Очень милый домик, – вернувшись назад, сообщила Зузанна Пштиль. – Маленький только.

Ковальский пожал плечами и отправился дальше изучать комнаты. Окна гостиной выходили прямо на реку. Да не просто выходили – домик немного нависал над водой, от чего в открытое окно даже мелкие брызги долетали.

С этой стороны стену оплетал плющ и еще какие-то растения, а немного в стороне от окна торчал массивный железный крюк в форме якоря, давая понять, что когда-то, когда в местной традиции еще было использовать лодки для передвижения по бурной реке, возле этого дома порой останавливались, чтобы перевести дух или передать жильцам какой-то товар. Вот только бурная Больша-Бяла никого не щадила, легко топила лодки неумех, утаскивала ко дну неудачливых, и сплавлялись по реке лишь те, кто мог совладать с этим потоком. Поэтому и становилось лодочников все меньше и меньше. А как мостов стало достаточно, в лодке отпала какая-либо необходимость.

Сам Глеб любил плавать. Он ведь родился и рос в Лиене, стоявшем на берегу большого озера, в которое Больша-Бяла, поумерив свой пыл и раздавшись, впадала с северо-востока. Даже само название города происходило из названия реки и озера. На старом наречии некогда живших здесь племен оно означает «Белый».

Глядя на воду, старший следователь вздохнул. Он успел привыкнуть к Броцлаву, но по родным местам начинал скучать в тот же миг, как поезд отбывал от лиенской станции в направлении Гаруча. Да и пахла Больша-Бяла здесь совсем не так, как дома. Собрав дорогою солнце, свежесть трав или созревшего зерна, опавшие в воду цветы и листья, река попадала в озеро золотисто-белым потоком, аромат которого никуда не исчезал и висел над берегом. Здесь же, в Броцлаве, то поднимаясь, то падая, пробиваясь сквозь камни и город, вода казалась холодной и темной, будто весенней. И пахла она холодом, горами и еще не осевшей гранитной пылью.

Осмотрев остальную часть дома и убедившись в том, что рейяна Балаболька в точности описала предлагаемое жилье, Глеб спросил о цене. Писательница, успевшая оббежать все комнаты и потеряв дальнейший интерес, со скучающим видом присела в кресло у окна, дожидаясь, пока следователь и старушка сторгуются.

– Что же… Переселяться же вы, уважаемый Глеб, сегодня не будете, – подала голос рейна Пштиль, как только цена в злотых была оговорена и Ковальский дал обещание подготовить нужную бумагу для договора. – Как вы смотрите на то, чтобы где-нибудь перекусить? Какие у вас тут есть приличные места?

Старушка с секунду молчала, а потом хрипло расхохоталась.

– У нас тут, деточка, самое приличное место в такое время – собственная кухня, – пояснила она.

Глеб тоже не сдержал улыбки. Он после столицы и Лиена сам долго привыкал, что в Броцлаве если и есть какие-то кафе и рестораны, то их мало и работают они лишь в светлое время суток, а после каждый может рассчитывать лишь на себя и собственные кулинарные навыки.

– То есть… как? – вмиг растеряв свой блеск и лоск, спросила Зузанна Пштиль. – Тут нигде нельзя перекусить вечером?

– Через пару домов лавка рейяна Бечека, – обратившись к Глебу, сказала старушка. – Он до полуночи двери не закрывает. У него и мясо в холодильных шкафах, и крупы любые. Всего понемногу.

Ковальский кивнул. Есть хотелось. И уж лучше сейчас что-то прикупить, приготовить и съесть, чем ждать до дома, перед этим сопроводив рейну Пштиль к гостинице.

– Вас доставить назад или желаете поужинать, раз уж так вышло? – спросил следователь, определяясь с планами.

– А… Хотите тут? – смутилась Зузанна. – А кто будет готовить? Хозяйка?

Бабка Мазена фыркнула и, оглядев писательницу с ног до головы, выдала:

– Я человек пожилой. У меня спина слабая стоять и выготавливать. Вы-то, деточка, разве не моложе меня? Взяли бы и позаботились о рейянчике. Много всего можно сготовить быстро, умеючи-то.

Зузанна Пштиль вся как-то напряглась, скривилась и пробормотала:

– Готовить? Я? Нет-нет, это не мое.

Собака издала звук, который следователю очень напомнил смешок.

– Я сам приготовлю, – заверил рейяну Балабольку Глеб.

Препираться дальше он не стал. Растерянная рейна Пштиль осталась в доме, а Ковальский в компании бабки Мазены отправился за продуктами. Собака смирно топала рядом, перебирая длинными лапами.

– Смотри, магиче, – пожурила рейяна старушка. – Не по тебе девица. Тебе другая нужна.

– И какая же? – со смешком спросил Глеб, поддерживая старушку под локоть.

– А такая. Тебе под стать. Ты там на внешность не смотри, главное – какой человек. Характер. Ты у нас, магиче, рейян видный, красавец даже, но ветер у тебя в голове не гуляет, сурьёзный и глупостями даже поначалу не занимался.

– Так что же мне… хозяйственную и тихую рейну искать? – хмыкнул Ковальский.

Он сам весьма смутно представлял себе свою возможную будущую жену. Дальше размышлений об отношениях как таковых его фантазия не заходила.

– Это уж как получится, – отмахнулась рейяна Балаболька. – Тебе нужна девушка настоящая и здравомыслящая, но со своими интересами. Ты у нас сам хозяйственный, с домоседкой заскучаешь. Но и взбалмошная девица тебе не подойдет. Вроде этой…

Глеб хохотнул. Его бабушка и сама говорила не так давно что-то похожее. Правда, еще перечисляла имена рейночек, которых считала достойными войти в семейство Ковальских.

– Говорят, Клара пропала, – сказала бабка Мазена, когда они подходили к лавке. – Надеюсь, отыщете вы ее.

Старший следователь мигом погрустнел. О рейне Новак думать было больно.

– А так я бы ее первой назвала, если бы ты меня, магиче, поспрошал, – продолжала тем временем рейяна Балаболька. – Я ее с самого детства знаю. Помню, как в сад мой лазила, паршивка такая! – Старушка беззлобно хохотнула. – С виду – тихая, а сама – та еще. Как подросла, так потише стала, а малявкой по всему Броцлаву ее видели. То на Брег удерет, на замок смотреть, то в чей-нибудь сад влезет. А то и что похлеще отмочит.

– Что же? – спросил старший следователь. Разговоры о Кларе болью отдавали в сердце, но и приносили надежду.

– Непоседа же. И любознательная, – добродушно ответила старушка. – В Низины как-то удрала, узнав, что там кто-то кроликов взялся разводить.

Глеб, уже предвкушая занимательную историю, улыбнулся. Хозяин лавки им не мешал, и следователь молча тыкал то в одно, то в другое, пока бабка Мазена продолжала свое повествование.

– Годков ей было тогда пять или шесть? Ой, не помню. Но в эту нашу местную… гимназию еще не ходила. Это точно. Там ее пообтесали чуть. Отвадили от проделок немного. – Старушка покивала своим мыслям. – Оно и неудивительно, в общем-то. Отец у нее в аптеке с утра и до ночи. А мать быстро бросила и мужа, и ребенка. Ей, вишь, у нас солнца не хватало и простору! Укатила в Лиен.

– Так что же было в Низинах? – напомнил об изначальной теме Глеб.

– Пробралась на тамошнюю ферму, углядела клетки с кроликами и загончики, да и влезла! – ответила рейяна Балаболька. – Пожалела живность. Раскрыла дверцы. А кролики что? Шасть – и по всем Низинам разбежались!

Ковальский расхохотался и на пару секунд отвлекся от выбора копченостей. Собака рядом с ним как-то странно дернула мордой, а потом и вовсе отошла в сторону, к двери, будто не желая, чтобы на нее смотрели.

– Как же орал рейян Патоцкий! – со смехом вещала старушка. – Это ж он все затеял, кролей закупил. А какая-то сердобольная девчонка сотни его кровных злотых…

Несколько минут хохотали все трое. Даже лавочник. Он оказался из местных и Клару Новак знал преотлично. На улицу старушка и следователь выходили поуспокоившись, хотя рейян Бечек и рассказал им еще одну историйку, уже про яблоки и великий поход на поиски чего-нибудь таинственного и страшного в Темны Гай одной летней ночью.

Глеб, заметивший Клару уже подростком, никогда и не думал, что в детстве она была такой оторвой. Тяжело было представить эту красивую высокую девушку маленькой девочкой в ярком платье, с лентами в волосах и очередной придумкой в голове. Оставалось надеяться, что детской везучести, спасавшей Клару от переломов и порки, хватит и теперь и рейна выйдет из передряги живой и невредимой.

«Где ты, Клара?» – подумал Ковальский, возвращаясь к дому, в который собирался на днях перевезти вещи.

* * *

– Вас долго не было, – обретя прежнюю уверенность, с порога заявила Зузанна Пштиль и тут же заинтригованно воззрилась на бумажные кульки у следователя в руках.

Я, надо сказать, тоже была заинтересована в содержимом кульков. Слопала бы все, что Ковальский купил, пусть я хоть трижды собака и мне, по логике вещей, не положено трескать фрукты и зеленый лук.

Через каких-то пять минут на стол были выложены покупки. Я заняла местечко под окном, где на меня и наступить не могли случайно, и откуда я могла любоваться процессом приготовления ужина. Рейяна Балаболька тоже примостилась у окна, перетащив туда один из стульев. Уходить хозяйка кота Васеньки явно в ближайшее время не планировала. Да и неудивительно: живет она одна, дома из всех развлечений только кот, вязание и уход за садом, а тут целое представление, которым она еще и командовать может!

Мое предположение подтвердилось, когда, взглянув с прищуром на Зузанну, старушка произнесла:

– Так вы, детонька, что же, тоже будете ужинать тут?

Рейна Пштиль чуть помедлила, но потом ответила, наблюдая за тем, как Глеб осматривает содержимое шкафов:

– Ну… да.

– Так не сидите сложа ручки. Почистите картофель и лук.

От подобного предложения лицо блондинки вытянулось, глаза округлились, а рот приоткрылся. Я беззвучно фыркнула, покосившись на руки Зузанны.

Не сказать чтобы я сама была великим мастером скалки и поварешки, но у меня хотя бы предложение старушки не вызывало подобной паники. Эх, если бы я была сейчас человеком, то с удовольствием и почистила, и порезала, и сама бы что-нибудь приготовила. В семье кухонными делами больше занимался отец, давно привыкший жить без хозяйки в доме. Когда я стала постарше, он не сразу сообразил, что меня можно привлекать к чему-то подобному, но меня немало интересовал процесс превращения всевозможных продуктов во что-то аппетитное и сытненькое.

Так постепенно я влилась в это почти магическое действо, самостоятельно или под присмотром отца осваивая и что-то совсем простое, и более сложные рецепты. Мы даже эклеры выпекали и начиняли их шоколадным или масляным кремом! До навыков Ковальского, кстати, мне было далеко, но в грязь лицом бы не ударила!

Глеб на предложение бабки Мазены чуть улыбнулся, но ничего не сказал, делая вид, что полностью занят аппетитным куском свинины на разделочной доске.

Глядя, как маг умело нарезает мясо на тонкие пластинки, я невольно сглотнула. Вот же ж! В нынешнем облике я с удовольствием слопала бы это мясо сырым, без соли и перца! Но кто б мне дал?

Зузанна, не найдя отклика и сочувствия со стороны следователя, взяла своими тонкими пальчиками с аккуратным маникюром веревочный мешок-сетку с картофелем и, скривившись, оглядела клубни со всех сторон.

– Давайте-давайте, – подгоняла ее Балаболька.

Пока рейна Пштиль вздыхала, судорожно посматривала то на картофель, то на нож, старший следователь успел закончить с мясом и, подобно герою, спас блондинку. Ну… почти спас. Он забрал у нее клубни, но писательнице остались две луковицы, вид которых, похоже, напугал ее не меньше. Но рейна собралась с духом и взялась за нож…

«Никогда не думала, что девушку, описавшую странствия авантюристки Аланции, которая пересекла пустыню лишь для того, чтобы увидеть и разгадать тайны храма какого-то тамошнего божка, смутит чистка лука», – про себя отметила я, наблюдая то действо, что творилось у меня на глазах.

Вспомнилось вдруг, что ни в одной книге Зузанны Пштиль я не встречала описаний каких-либо бытовых моментов из жизни ее героинь. Ясно, конечно, что никому нет дела до подобных сцен в авантюрном или любовном романе. Всех привлекают менее обыденные вещи.

Героиня романа вполне может три дня ехать на верблюде через пустыню, не имея при себе ни палатки, ни каких-то припасов, ни даже сменной одежды. И ее белая рубашка не запылится и не пожелтеет от пота к концу пути. Более того, в одной рубашке, бежевых штанишках для верховой езды и узких сапогах героиня не окоченеет ночью и не натрет себе где-либо днем в седле. Оторванные рукава вполне смогут прикрыть голову от палящего солнца, но так, чтобы волосы развевались прекрасным шлейфом, а не липли мокрой паклей к шее. А лоб, нос, щеки и руки не загорят до неаппетитной красной корочки. И, в конце концов, добравшись до места, не жрамши и спавши на песке, героиня обязательно потрясет своей красотой местного героя, какого-нибудь начальника экспедиции или главного археолога. Обязательно молодого и столь же прекрасного что в анфас, что в профиль. И этой же ночью, не испытывая дискомфорта, героиня предастся бурной страсти на толстом тканом коврике под звездами. А читателя обломают как раз в тот миг, когда любовники, сжигаемые страстью, сольются в поцелуе. И никто так и не узнает ни про неудобства жесткой подстилки, ни про песок во всех мыслимых и немыслимых местах, ни про холод ночи – ведь это невозможные подробности для книги с погонями, интригами, тайнами и большой и вечной любовью. Даже если в следующем томе у героини эта большая любовь и сменит внешность, имя и возраст.

Вооружившись ножом, Зузанна хмуро обозрела лук и принялась чистить… В этот миг замерли все: и я, и бабка Мазена, и даже старший следователь, хотя он стоял к писательнице вполоборота. Лук жалобно хрустнул, брызнул соком, который веером украсил подол наряда рейны Пштиль, но поддался. Балаболька хмыкнула, но промолчала. Сама блондинка, ничего не замечая, хмуро кромсала многострадальные головки. Понаблюдав над издевательством над хорошим продуктом, Ковальский вернулся к чистке картофеля, хотя взгляд еще долго выражал озадаченность.

– Вот, – сипло сообщила Зузанна Пштиль через пару минут, выложив на разделочную доску перед Глебом два непонятных белых кусочка, один из которых был скорее шестигранником, а второй – пирамидкой. Лук в этом кулинарном творении вообще не опознавался.

Мужчина сдавленно кашлянул, но промолчал. У него явно не нашлось слов, чтобы оценить этот шедевр по достоинству. Да что там! Бабка Мазена помалкивала. Да даже я, будь у меня шанс, не нашла бы подходящих слов. Хотя ужасно хотелось прыснуть в кулак, а то и вовсе рассмеяться в голос.

Дальше в четыре одинаковых керамических посудины было уложено мясо и лук, пересыпанные специями, тонкие ломтики картофеля, сыра, а все это благолепие залито сверху сливками. В предвкушении я громко облизалась.

– А почему четыре порции? – удивилась Зузанна, проводив будущий ужин покрасневшим взглядом.

– А сколько должно быть? – спросил Глеб, ставя емкости в духовой шкаф и включая подпитку от магического кристалла.

Благослови тех магов, что придумали такую прекрасную вещь! Благодаря магии все запечется не за час, а за каких-то пятнадцать минут.

– Нас же трое, – напомнила писательница. – Не думаете же вы и собаку кормить такой едой?

– А чем?

– Ну… это же всего лишь собака! – немного обиженно пояснила рейна Пштиль.

Ковальский глянул на меня, на старушку, а потом ответил:

– Всего лишь?

В этот миг я отчетливо поняла, что ревновать мага не стоит. Ничего этой Пштиль не светит.