Глава 3 · О честных и порядочных людях

В этот раз я проснулась резко, как от толчка. И сразу же поняла, что вновь вернулась в человеческий облик. Быстро обведя взглядом гостиную нового дома Ковальского, я убедилась, что разбудил меня не сам Глеб, а какой-то звук вне дома. Было ли то бревно, ударившееся в стену дома и унесенное дальше течением Больша-Бялы, или крик ночной птахи, устроившей охоту неподалеку, я не знала. Но была рада пробуждению.

– Как же все-таки хорошо быть человеком, – потянувшись, пробормотала я. – Хотя в шкуре зверя есть свои преимущества.

Отрицать это было глупо. В каком-то смысле я наслаждалась своими возможностями во втором облике. И в иных обстоятельствах даже порадовалась бы подобному приобретению. Если бы только ценой за звериную шкуру не стала жизнь отца…

Смахнув выступившие слезы, я порывисто встала и направилась на кухню. Стоило воспользоваться выпавшей возможностью и побыть человеком в полном смысле.

– Никогда бы не подумала, что выпить стакан воды… это такое наслаждение, – усмехнулась, рассматривая себя в отражении оконного стекла. – Не из миски, а вот так, держа его рукой.

Но на эту ночь у меня были более глобальные планы. Стакан с водой стал лишь мизерной их частью. Дальше я направилась в ванную на первом этаже и, стараясь производить как можно меньше шума, встала под обжигающе горячий душ.

Какое же это блаженство! Кто бы мог подумать?!

Этим вечером после работы Ковальский перенес часть своих вещей на новую жилплощадь, и в ванных появились и мыло, и другие так необходимые предметы. Чем я и воспользовалась, с наслаждением намыливая тело и волосы.

– Мм! – только и могла выдавать я, нежась под горячими струями. – Какое же счастье!

Остановиться смогла лишь тогда, когда кожа стала розовой от жара, а волосы заскрипели от чистоты. Не хватало лишь привычного дома аромата косметики, которую папа делал специально для меня, но ничего не поделаешь. Не бежать же домой за любимыми средствами.

«Да и опасно это, – пришло внезапное озарение. – Кшиштоф все еще не получил то, ради чего искал моего отца. В зверином облике я хотя бы могу как-то отбиться. Все же клыки и когти в наличии. А человеком? Да он меня придушит в считаные секунды! Да и наличие под боком Глеба оберегает от внимания этого опасного человека. Так что, Клара, не дергайся. Сиди тихо под крылышком у Ковальского и не рыпайся лишний раз. Только по обоснованной причине».

Вытершись пушистым полотенцем цвета густой лесной зелени, я осмотрела ночную сорочку, в которой провела все эти дни. При перевоплощении она так и оставалась на мне, ставя в тупик при мыслях о законах подобных преобразований, ведь на звере никакой одежды уже не было. Но, так или иначе, ничто не защищало белую ткань от загрязнений, и моя ночная сорочка за эти дни стала серой с зелеными разводами – последствия купания в реке и валяния на разных поверхностях в зверином обличье. Ходить так и дальше было нельзя, и я надолго прикусила губу, ища приемлемый выход. И тот был лишь один: подняться и немного ограбить старшего следователя, постаравшись утащить то, чего он в ближайшее время не хватится.

Помявшись немного и едва не искусав губу до крови, я решилась. Понадеялась лишь на то, что в этот раз Глеб не проснется в самый неподходящий момент.

На второй этаж поднималась максимально осторожно, а к шкафу кралась едва дыша. Порадовалась, что наблюдала за тем, как Ковальский раскладывал свои вещи, а то в темноте вряд ли бы справилась с опознанием разных элементов одежды.

От вещей рейяна приятно пахло уже знакомыми ароматами – жимолость и мята. Я невольно улыбнулась, касаясь пальцами рубашек, брюк, свитеров, пиджаков. Немного подумав, стащила с верхней полки один из свитеров, помня, что тот при беглом наблюдении за процессом показался мне старым и растянутым. Вряд ли Глеб его быстро хватится.

Остальную одежду трогать не стала. Брюки мне определенно велики, а искать ремень в полутьме весьма опрометчиво с моей стороны. Уже на первом этаже, прикрыв за собой дверь кухни и включив свет, рассмотрела улов. Свитер оказался серо-бежевым, с треугольным вырезом и растянутой резинкой на манжетах. На мне, даже при моем довольно высоком росте, смотрелся больше платьем. Неприлично коротким, до середины бедра, но платьем. Да и вырез вышел весьма пикантным, открывая взору верхнюю часть груди.

– Зато чистый и теплый, – утешила я себя, не зная, то ли поддернуть добычу повыше, то ли, наоборот, натянуть пониже.

Ночную рубашку я припрятала подальше, запихав вглубь шкафа в прихожей. И там же обнаружила стопку совершенно новых толстых носков. Их то ли забыли предыдущие съемщики, то ли бабка Мазена положила специально для нового жильца. Я разбираться не стала, без мук совести утащила верхнюю пару.

И, кое-как утепленная, вернулась на кухню. После всех волнений мне до звездочек в глазах хотелось выпить кружечку кофе.

* * *

Глеб перебирал страницы присланных ему отчетов и недоумевал: на всех листах была плохо пропечатанная фотокарточка Клары Новак. И со всех снимков девушка улыбалась Ковальскому той мягкой улыбкой, которую он видел у нее лишь однажды и после часто жалел, что направлена она была не ему. И теперь его сердце разрывалось от тоски, горечи и толики раздражения. Он же просил отчеты, зачем ему прислали сотни снимков Клары? Тем более он не мог на нее смотреть без чувства вины.

– Я должен найти ответы и спасти тебя, – повторял он снимкам раз за разом. Старший следователь не верил, что с девушкой случилось нечто непоправимое. Казалось, нужно лишь найти верные ответы – и рейна Новак появится перед ним живая и невредимая.

И, будто отвечая его тайному желанию, скрипнула дверь, впуская в помещение высокую стройную девушку, облаченную в темно-коричневое платье и серебристо-серые туфельки.

– Глеб, – улыбнулась девушка, пересекая комнату.

– Клара? – недоверчиво спросил рейян, вглядываясь в ту, что занимала все его мысли последние дни. – Как ты здесь оказалась? Где ты? Где ты была?

– Тш… – подойдя вплотную и наклоняясь, усмехнулась рейна Новак, а потом прижала тонкий пальчик к губам Глеба. – Зачем столько вопросов? Я ведь уже здесь.

– Ты здесь… – повторил за ней Ковальский, завороженно следя за тем, как Клара с улыбкой опустилась к нему на колени. – Что ты?..

Договорить старшему следователю не дали. Девушка обхватила его шею ладонями и осторожно поцеловала в губы. Глеб вздрогнул от неожиданности. Прикосновение казалось мимолетным и прохладным, как скользнувший по губам лепесток цветка, но по телу рейяна прокатилась волна жара, дурманя голову. В следующий миг он сам обнял девушку за талию, привлекая ближе, и бережно вернул поцелуй, внимательно следя за реакцией. Клара не отстранилась, улыбнулась и позволила прижать себя теснее. В ее карих глазах плясали искорки радости.

– Клара… – прошептал Глеб, перед тем как вновь поцеловать рейну, но на этот раз иначе, по-настоящему, до боли стискивая ее в объятиях.

И в следующий миг его руки нащупали лишь пустоту.

* * *

– Клара! – сев в постели, выдохнул Ковальский и непонимающе огляделся. Еще секунду назад он сидел за рабочим столом, смотрел бумаги, так как он оказался в собственной спальне в новом доме? – Это был только сон?

Разочарование и боль накатили на старшего следователя оглушающей волной. Хотелось рычать от обиды, разнести все вокруг магией. Хоть как-то унять те сильные эмоции, что сейчас завладели и душой, и телом.

Просидев несколько секунд и едва не разорвав в клочки простыни, которые стискивал пальцами до жалобного треска, Ковальский начал постепенно успокаиваться. Вернулась способность здраво мыслить, и Глеб сам себя укорил за то, что не смог отличить сна от реальности.

– Ты глупец, – сказал он себе. – Клара никогда бы не сделала ничего подобного. Ты принял желаемое за действительное. Рейна Новак скорее будет с тобой вежлива, даже мила, но никогда не бросится на шею. Тем более… первой.

Вздохнув, Ковальский поднялся и натянул домашние брюки. Стоило спуститься вниз и выпить стакан воды, чтобы окончательно унять нервы после столь яркого сна. Но, пройдя лишь до лестницы, он с удивлением унюхал аромат свежезаваренного кофе и насторожился. Сам рейян пил сей напиток утром, а после успел вымыть чашку, так что запах не мог висеть в доме почти сутки.

Дернувшись, он быстро сбежал вниз, чудом не задев скрипучую половицу у основания лестницы, и ворвался на кухню, успев напридумывать себе с десяток версий происходящего. И, пораженный, замер на пороге, глядя на силуэт у окна.

Свет луны мягко очерчивал тонкий гибкий стан, будто обнимая хрупкую фигуру за плечи тончайшей серебристой шалью. Густые темные волосы рассыпались по плечам, завиваясь на концах кольцами. Слишком большой для девушки свитер прикрывал все лишнее, но слишком явно подчеркивал стройность и силу длинных ног, ступни которых были трогательно скрыты грубоватыми теплыми носками.

Глеб никогда не видел ее такой… Он не знал, какое слово выбрать. Домашней? Соблазнительной? Расслабленной? Но рейян точно знал, что спиной к нему у окна с чашкой кофе в руке стоит Клара.

Ковальский неуверенно сглотнул и шагнул вперед, боясь, что и это видение растает так же быстро, как его сон.

«Пожалуйста», – шепнул он мысленно, а потом повторил уже вслух, едва слышно:

– Пожалуйста…

Три длинных шага казались Глебу вечностью. Его потряхивало от неизвестности. От ожидания очередной порции разочарования.

Он замер в метре от Клары, вдыхая аромат кофе, мяты, рассматривая хрупкие лишь на первый взгляд плечи, длинную шею в широком вороте свитера. Почувствовав чужое присутствие, рейна вздрогнула и порывисто обернулась, едва не выронив чашку.

Глеб не медлил. Он шагнул ближе, обнимая девушку со спины, прижимая к себе. Клара издала какой-то невнятный звук, но не дернулась, не стала вырываться, а замерла в его руках.

Несколько секунд они стояли неподвижно, слыша лишь стук своих сердец и шелест дыхания. Ковальский боялся нарушить тишину, уверенный, что на этом все закончится. А так хотелось насладиться моментом, впитать тепло, исходящее от девушки, запомнить его, сделать частью себя.

– Глеб… – услышал он шепот, но лишь зажмурился и уткнулся носом в макушку Клары. От ее волос пахло его мылом, но сквозь знакомый аромат пробивалось и что-то иное, свежее и нежное, принадлежащее лишь Кларе.

Глубоко вздохнув, девушка осторожно развернулась к Ковальскому лицом, он поймал ее чуть настороженный взгляд, но не дал ничего сказать, притянул ближе и с горечью впился в манящие, пахнущие кофе губы.

* * *

«Что?» – только и успела подумать я, когда ко мне со спины подобрался старший следователь. Я так увлеклась, что не услышала ни скрипа половиц, ни чужого дыхания. И оказалась застигнута врасплох. Но вместо вопросов Глеб меня просто обнял, и в этом объятии было столько отчаяния и тоски, что я невольно замерла, боясь нарушить какой-то странный, но удивительный момент.

Мы никогда не были толком знакомы, мы не перекинулись и сотней слов за все эти годы, но здесь и сейчас, в мягком и все понимающем свете луны, мне казалось, что так было не раз. Эти объятия, это тепло… Все казалось знакомым и родным. Надежным. Уютным. Любимым.

Сердце защемило. Хотелось что-то сказать, но я не знала слов, способных передать все те чувства, что волной обрушились на меня в эту минуту.

Но я все же развернулась, ведь больше объятий мне хотелось увидеть взгляд Глеба. Увидеть и увериться, хотя бы на тот срок, пока луна покинет небо и яркий дневной свет избавит меня от иллюзий, что все будет хорошо, все уладится.

Поцелуй стал неожиданностью, но я не отпрянула. Наоборот, подалась вперед, в одно мгновение обо всем позабыв. И первой углубила поцелуй, требовательно, почти по-звериному выгнувшись в сильных руках. То, что мгновенно вскипело в крови, передалось и Глебу. Поцелуй из осторожного стал жадным и стремительным. И когда рейян, подхватив меня под пятую точку, усадил на подоконник, коленом раздвинув ноги, я не только не стала сопротивляться, но довольно заурчала ему в шею, посылая по спине мужчины волну мурашек.

«Да, – только и могла думать я, не рассуждая о последствиях, не думая о будущем. – Да!»

Ни смущения. Ни тревоги. Лишь бурлящий в крови жар.

Прогнувшись и слегка ударившись затылком о стекло, я подставила шею под горячие губы, а живот и грудь – под сильные, но удивительно чуткие пальцы, проникшие под свитер.

Хотелось прижаться еще теснее, обхватить плотнее, но что-то мешало. Я недовольно поморщилась и покосилась на правую руку. И с удивлением осознала, что все еще держу чашку, из которой пила кофе. И в свете луны было отчетливо заметно, как эта рука медленно, но необратимо покрывается шерстью…

«Хракс!» – мысленно вскрикнула я, осознавая, что тут, прямо на глазах Ковальского, превращаюсь в собаку. И пройдет всего несколько секунд, прежде чем он тоже осознает происходящее, а я не знаю, что делать.

Покосившись на темную макушку прямо перед собой, я сглотнула, а потом с размаху ударила Глеба чашкой по голове.

– Прости… – в ужасе выдохнула я, глядя, как маг мешком валится мне под ноги. – Ты ведь не понял бы. Вот так сразу…

Ковальский мне не ответил. Он валялся на полу среди осколков, с комочками кофейной гущи на волосах и одежде.

– Надо что-то делать. Быстро, – одернула я себя, заметив изменения и на второй руке, но все же всхлипнула. – Нет времени лить слезы и просить прощения.

* * *

Глеб хмуро потер виски и тут же зашипел от боли, в который раз за день забыв о шишке и царапинах на голове. Утром, очнувшись на полу на кухне, следователь долго не мог свести концы с концами и объяснить произошедшее, а потом просто наплевал на странный эпизод, решив подумать обо всем в свободное время. У него было много иных забот, и расследование стояло в самом верху списка. Но, отвлекаясь, рейян снова и снова задевал тонкую царапину у уха, оставленную разбитой чашкой. Влодек немного подлатал коллегу, но не до конца, и боль возвращала старшего следователя к мыслям о двух непонятных снах и собственных бессознательных перемещениях по дому.

– Ты слишком много думаешь о деле и о Кларе Новак, – предположил Завацкий, которому Глеб рассказал о случившемся в общих чертах. – Не ищи тут ничего таинственного. Наверняка сам встал ночью и сварил себе кофе.

Никогда не страдавший лунатизмом, Ковальский недолго хмурился из-за такого объяснения случившегося, а потом на все наплевал и занялся более важным делом – разбором бумаг.

– Уважаемый рейян Ковальский? – мягко позвала Зузанна, останавливаясь у стола старшего следователя. – Старший следователь?

Глеб без энтузиазма поднял взгляд от записей и вопросительно глянул на рейну Пштиль.

– А что вы храните во всех этих шкафах? – уточнила блондинка.

Писательница явно хотела вовлечь Ковальского в беседу, но Глеб, переведя взгляд на плохо прикрытые дверцы, внезапно просветлел лицом и вскочил. Обогнув удивленно вскрикнувшую рейну, старший следователь ринулся к шкафам и принялся быстро открывать ящики. Давидовский молча вздернул брови, Завацкий тихо хмыкнул, уже выучив, что его начальник ведет себя подобным образом перед тем, как найти важные улики или ответы на терзавшие его вопросы. Собака сонно приоткрыла один глаз, но тут же вновь зажмурилась и уткнулась носом в скрещенные лапы. И только Зузанна и ее помощник таращились на Ковальского в недоумении.

– В этих шкафах мы храним много чего, – стараясь быть вежливым, объяснил блондинке Вольшек. – В нашем деле нельзя полагаться только на закон и свой опыт. Существует множество нюансов… Порой может понадобиться что-то совершенно неожиданное. И у нас тут хранится много всего. Есть книги по демонологии, справочники по магии, старые и новые законники, сведения по прецедентным делам, подшивки газет, списки различных учреждений, карты…

– О! – выдохнула рейна и улыбнулась Давидовскому, но улыбка вышла фальшивой, а в глазах мелькнуло недовольство.

Глеб же, ничего не замечая, извлек из шкафов несколько папок и принялся яростно их листать, выискивая что-то одному ему ведомое.

– Ну вот же! – воскликнул он через какое-то время и схватил блокнот, намереваясь сделать несколько выписок.

– Что такое? – спросил Завацкий, приподнимаясь, но всех отвлек какой-то шум в коридоре, приближающиеся голоса и стук в дверь.

– Кого еще принесла нелегкая? – поморщился Ковальский, но от блокнота не оторвался, сосредоточившись на записях.

– Старший… Старший следователь! – пробасил от дверей жандарм Кебич, которому сегодня выпало дежурить в холле. – Я тут…

– Дайте же войти! – недовольно оборвал его рейян Войц.

Глеб с удивлением воззрился на ворвавшегося в управление музыканта. Микель Войц сменил домашний халат на темно-фиолетовый костюм-тройку и дорогущее темно-коричневое пальто с блеском, но из-за растрепанных седых кудрей выглядел не уважаемым жителем Броцлава, а склочным драчуном, которого притащили в жандармерию для составления протокола.

– Рейян Войц? Что произошло? – спросил Ковальский и, кивнув Кебичу, указал музыканту на стул у своего стола. – Присаживайтесь.

– Что случилось? – не понижая тона, воскликнул старик. – Это я вас спрашиваю, почему ничего не происходит?!

Маги слаженно переглянулись, и Глеб, хмурясь, опустился на собственный стул.

– Простите, уважаемый рейян Войц, но… о чем вы? – уточнил старший следователь.

Музыкант всплеснул руками, окинул Глеба возмущенным взглядом и заявил:

– Мои флоксы! Никто так и не потрудился компенсировать мне ущерб!

Влодек поперхнулся воздухом, а Зузанна Пштиль с явным интересом подалась вперед. Даже безучастный ко всему Максим покосился на старичка.

– Мм… – опешил Ковальский. Он и думать забыл о клумбах Микеля Войца, не до них было, да и не волновали они его с самого начала. – Рейян Войц, вы о чем?

– О компенсации! – твердо повторил скрипач. – Кто и когда компенсирует мне за повреждения?

– Видите ли, убит человек, мы ведем расследование, а ваши цветы… Это ведь только цветы, – помолчав с секунду, ответил старший следователь, не веря, что приходится обсуждать столь нелепую тему.

– Вот-вот, уже осень, – поддержал коллегу Завацкий. – От дождей ваши флоксы пострадают явно больше.

Войц взвился со стула как ужаленный, завопил, размахивая руками, и заметался по комнате.

– Да как вы можете?! Я! Я! Я заслуженный!.. Уважаемый! А вы!.. Вы!

Тут музыкант заметил собаку, крякнул и почти кузнечиком отпрыгнул подальше, уже яростнее продолжив:

– Я требую справедливости! Я переехал в этот город не для того, чтобы терпеть здесь весь этот беспредел! Мало мне было того, что через дорогу расположена аптека, так еще и с переездом этой… рейяны Мнишек совсем жить стало невозможно!

Глеб переглянулся с Влодеком, но не стал перебивать скрипача, ожидая, что же еще в порыве гнева он выскажет магам.

– У меня чуткий слух. Я просыпаюсь от любого шороха! Днем ладно, можно многое стерпеть, даже толпу, что снует туда-сюда с утра и до вечера, но ночью!.. – сверкая глазами, воскликнул рейян Войц. – Собаки! Эти… Пашкевич с Гончарек… две сплетницы! Я уж надеялся, что Новак будет приличным человеком, с пониманием, с воспитанием! А он… Никакой порядочности! Никакого такта! А ведь не мальчик! И туда же!.. Личная жизнь у него. – Мужчина недовольно насупился. – За мой счет! Ходят и ходят. Дверями стучат, каблуками. Шушукаются! Смеются. И ладно бы там… по понедельникам, средам и пятницам, а то даже без графика! А я просыпаюсь! Разве же честные и порядочные люди так поступают? И чем все закончилось? Новак мертв, у меня вытоптали все флоксы, а к этой Мнишек и неделю назад, и теперь все равно кто-то таскается по ночам.

Глеб хмыкнул и улыбнулся. Он уже не жалел, что оказался в управлении, когда заявился Войц. Приход соседа Новаков поставил на место еще пару моментов. Картина постепенно вырисовывалась.

– Уважаемый рейян Войц, – вклинившись между воплями музыканта, решительно начал старший следователь, – я понимаю ваши претензии, но Броцлавское управление магконтроля вряд ли способно вам помочь.

– Да вы…

– Вам бы к нашему мэру, – не дав мужчине продолжить, сказал Ковальский, – а лучше к шефу жандармов, рейяну Петшиковскому. Уж он-то явно сможет вам посодействовать в достижении справедливости. Тем более именно его подчиненные топтали ваши флоксы без должной осторожности.

Было видно, что Микель Войц воспрянул духом. Пользуясь этим, Глеб велел Завацкому:

– Влодек, проводи уважаемого рейяна в приемную шефа.

Младший из магов тихо хмыкнул, но кивнул и поднялся из-за своего стола.

– А мне нужно еще раз осмотреть дом Новаков, – тоже поднимаясь, предупредил старший следователь коллег.

Влодек заинтригованно глянул на приятеля, но был вынужден уйти.

– Ты что-то понял? – предположил Давидовский, когда Войц покинул комнату.

– Почти все, – усмехнулся Ковальский.

– Правда? – опешил Вольшек.

– Почти. Нужно лишь уточнить. Многое уточнить. И именно этим я и займусь, – с кивком сказал маг.

– О! Вы идете на место преступления? – обрадовалась Зузанна. – Можно мне с вами?

– Нет, – отрезал Глеб.

– Но!.. – возмутилась блондинка.

– Это не развлечение, а работа, – проигнорировав восклицание, продолжил Ковальский. – Но не переживайте, все самое интересное вы узнаете в тот же момент, что и остальные.

– Правда? – недоверчиво уточнила рейна Пштиль.

– Да, – спокойно подтвердил старший следователь и улыбнулся. – Мне пора. – Он встал и сдернул со спинки стула пальто. – Клара, за мной!

* * *

Дом встретил Глеба могильной тишиной и запустением. Всего за несколько дней место, где обитали прежде лучистая и яркая Клара Новак и ее добряк-отец, будто посерело, поросло невидимой пылью. Словно пропиталось дождями, что основательно обосновались в городе. Поблекли краски, посерели беленые стены на первом этаже, закряхтели половицы. И даже в воздухе витали сырость и холод.

Следователь передернул плечами, хотя ему и не было холодно в пальто, и принялся медленно обходить дом, в очередной раз рассматривая каждый предмет мебели, декора, каждую мелочь.

Собака медленно следовала за ним, то и дело замирая в разных частях дома. Ее уши обвисли, а шерсть как-то враз потеряла блеск, будто и зверю передалась опустошенность покинутого дома.

– Где же твоя тезка? – спросил Ковальский, осматривая посуду на кухне.

В гостиной он ничего не приметил. С виду – в целом уютное место, но, если задуматься, в комнате не было ничего, что как-то характеризовало бы владельцев. Все обезличено. Обычный диван, обычные кресла. Плед, подобный которому можно купить и в Броцлаве, и в Вельне, и в Клецке, и в Гаруче, и в каких-нибудь Красных Будах далеко на востоке королевства. Да и в картинах не наблюдалось ничего примечательного: чуть выцветший лиенский пейзажик акварелью, гравюрное изображение Высокого Брега и тройка пристойных натюрмортов из цветов и фруктов. Что-то подобное мог купить и сам Новак, и его сбежавшая жена, и сосед-музыкант рейян Войц. Ни о вкусе, ни о пристрастиях жильцов картины не сообщали.

Чуть больше личного нашлось на кухне. Но Глеб сразу понял, что постаралась в этом Клара, а не ее отец. В шкафах и на полках стояло много разномастной посуды. Складывалось впечатление, что рейна Новак едва ли не каждый квартал покупала по паре-тройке новых тарелок и чашек, выбирая их по собственному настроению. Был здесь и тонкий, почти прозрачный дорогущий фарфор с голубой глазурованной росписью, и чуть грубоватые глиняные миски, расписанные природными мотивами и природными же цветами, и цветное стекло с резьбой и завитушками…

Но все эти предметы казались достаточно новыми. Ковальский никак не мог найти хоть что-то, что относилось бы к дальнему прошлому, то, что хозяин принес с собой из своей холостяцкой жизни как память.

У самого старшего следователя таковыми были вязанные бабушкой носки. Он их любил, носил с удовольствием, мирясь с колкостью шерсти, и не выбрасывал даже те, что истрепались до дыр. А еще большущая кружка, подаренная товарищами по академии. Кружка была нелепой, какой-то кривой и всякий раз веселила Глеба забавной надписью на боку: «Не спрашивай у коваля угольев, а у Ковальского конспектов». Рейян и сейчас помнил, как на первых курсах едва успевал на занятиях. Его с первых месяцев взяли помощником куратора, и будущий старший следователь разрывался между обязанностями секретаря-писаря при практикующем следователе, посещениями занятий и переписыванием пропущенных лекций. Но в итоге перед экзаменами у Ковальского каким-то чудом был самый полный конспект, которому завидовали его друзья-лентяи и который рейян не выпускал из рук до самой последней минуты. Так и появилась легенда и общая шутка о том, что Ковальский, как тот кузнец, у которого или нет углей, или самому нужны.

Улыбнувшись этой мысли, Глеб открыл угловой шкаф и тут же приметил на верхней полке весьма необычные емкости: набор из четырех латунных кружек, похожих на подстаканники из гномских поездов. Следователь снял одну кружку и хмыкнул, разглядывая немного помятый бок и рисунок, в который навечно въелась копоть: горы понизу и завитки облаков над ними.

– Ну вот, – хмыкнул Глеб. – Все и сошлось.

Собака, сидевшая в центре кухни, склонила голову набок, будто задавая вопрос, и Ковальский не удержался от пояснения:

– Теперь мне почти все ясно.

Он завернул кружку в кухонное полотенце и продолжил осмотр дома. Старший следователь вновь поднялся на второй этаж, прошелся по комнате Казимира Новака, постоял в спальне Клары, перед уходом тронув неровные стекляшки лампы, покрывшиеся пылью, и с печальной улыбкой спустился вниз.

– Пойдем, – позвал он собаку. – Я закончил.

На улице Ковальский некоторое время стоял, невесело подняв голову к небу, а потом сошел с тротуара и направился к дому Ирены Мнишек.

– Да? – отозвалась рейяна на стук немного раздраженно, а когда открыла дверь, то тут же мило улыбнулась. – Здравствуйте, следователь Ковальский. Что-то случилось? Вы… Вы что-то выяснили?

– Можно и так сказать, рейяна Мнишек, – вежливо ответил Глеб. – И, думаю, вы захотите узнать последние новости. Так что приглашаю вас завтра в управление. Часам к пяти вечера. Мы уже вызвали магов из столицы…

– Зачем? – искренне опешила женщина.

– Дело оказалось куда сложнее и… важнее, чем мы думали. Так что будет удобно всем и сразу все объяснить. А маги из столицы помогут с задержанием. Убийца Новака ведь все еще здесь.

– Мм… – выдавила рейяна Мнишек. – Хорошо, рейян Ковальский. Я приду. В пять.

Глеб кивнул, попрощался и неспешно направился прочь. Занятый своими мыслями, он даже не заметил, что до его разговора с Иреной Мнишек собака нырнула между изгородью и стеной дома женщины, затаившись среди кустов, а после не последовала за ним.