Глава 2 · Собачья фамилия

– Вот тут я и живу, – сообщил Ковальский собаке, махнув внушительным свертком на высокий двухэтажный дом из светло-серого кирпича под выгоревшей на солнце рыже-коричневой черепицей. По углу дома змеился плющ, оплетая окно с видом на реку и почти полностью закрывая стену на уровне второго этажа. Каждый год хозяйка плевалась, выдавала Глебу огромные садовые ножницы, предлагая остричь поросль, но следователю нравилось, как плющ оплетал его длинный балкон с видом на Замостице. Ковальский мог с комфортом наблюдать за прохожими, сидя в плетеном кресле, а его снизу никто не замечал.

Собака и к дому, и к палисаднику отнеслась равнодушно, гораздо больше симпатии проявляя к газетному свертку, в который мясник с шуточками и прибауточками завернул три килограмма отменной свинины.

– Я тоже есть хочу, – поделился Глеб, видя блестящие молящие карие глаза. – Целый день непонятно на чем…

Вынув из кармана ключ и глянув на дверь хозяйки, Ковальский со всей серьезностью заявил:

– Так. Веди себя прилично. Ясно?

Собака слушала удивительно внимательно, чуть склонив голову набок.

– Хракс… Дожили! Я с собакой договариваюсь. Бабкин пудель тоже слушает, а потом мебель грызет.

Собака посмотрела на следователя так, что тот мигом захотел взять и свои слова, и подозрения назад. «Ты оскорбляешь меня в лучших чувствах, – как бы говорил собачий взгляд. – Я тебе не какой-то безмозглый пудель, я собака умная и воспитанная. Настоящая королевская персона среди собак. Такие не грызут мебель, не пачкают ковры, и ты, старший следователь, эти инсинуации оставь!»

– Ладно-ладно, – тут же примирительно проговорил Глеб. – Я тебе поверю. Но хозяйка в этом доме – рейяна строгая. Заселяла она меня одного, без соседей и питомцев. Так что веди себя тихо, не гавкай. А то погонят нас, не посмотрят на чины и звания.

Зверь деликатно промолчал, всем своим видом выражая готовность слушаться за честно разделенное на двоих мясо. Ковальскому и самому хотелось разделить и уже поесть.

– Пожрать, – поправил он сам себя. – Я уже в той стадии, когда хочется не есть, а совершенно точно жрать.

Ключ со щелчком отпер дверь, впуская мужчину и собаку в узкую прихожую. Изначально двери в этой части дома не было, поэтому при перепланировке в две отдельные квартиры вышло множество престранных казусов. Так, прихожая Глеба напоминала больше чулан и коридор для прислуги, чем, в сущности, и была когда-то. Из-за этого любой гость сначала считал, что Ковальский живет в тесной и неуютной квартире. Но за прихожей начиналась просторная гостиная таких размеров, что в ней впору было устраивать литературный салон.

– Правда, гости умерли бы от давки, пытаясь сначала пристроить свои плащи, пальто и шляпы в прихожей, а после – забрать имущество, – хмыкнул следователь себе под нос, коленом подталкивая собаку вперед.

По прихотям планировки из гостиной любой человек мог попасть на кухню. Она притаилась сразу за стенкой, отчего звать гостей опять же выходило несподручно: ароматы завтраков, обедов и ужинов беспрепятственно проникали в гостиную, а стоило хоть раз неудачно поджарить лук или попытаться изобразить что-то похожее на котлеты, как запах на неделю заполонял оба помещения, мешая хоть какому-то культурному общению.

«Что это за вонь?» – спросила последняя Глебова гостья, сидя на диванчике и зажимая нос тонкими пальчиками с блестящими ноготками. Ковальский тогда обиделся и больше девушку в гости не звал.

Не менее смущающим оставался и тот факт, что единственный санузел в квартире располагался на втором этаже, соседствуя с единственной спальней, а попасть на второй этаж можно было только из кухни. В итоге без двусмысленности никак не получалось обойтись, и всю личную жизнь, если таковая возникала, приходилось строить через прогулки и сидение в кафешках.

Казалось бы, в Броцлаве при некотором желании человек с зарплатой управленца из магконтроля мог найти жилье и получше, но Глеб, думая об этом, приходил к выводу, что не хочет ничего менять.

Ему нравился его коридор, по которому осенью и зимой следователь пробирался боком из-за обилия вещей на вешалках и полках. Гостиная, обклеенная светлыми ситцевыми обоями и обставленная мягкой мебелью из нескольких гарнитуров разной степени потертости. Кухня, где то и дело приходилось воевать с форточкой, норовившей распахнуться и поведать всем прохожим, какие гастрономические изыски задумал маг для своего желудка на этот раз. Спальня, идеально подходящая для долгого и уютного сна вдвоем, перемежающегося томными поцелуями и чем-нибудь посерьезнее, но пока видевшая только падающее от усталости тело в единственном экземпляре. Ванная комната с огромной чугунной ванной бледно-желтого колера прямо по центру и сразу тремя видами плитки на полу и стенах. И балкон с плющом. Балкон Глебу нравился особенно сильно.

– Сидеть, – велел рейян и погрозил собаке пальцем. – Веди себя прилично.

Животное, немного склонив голову набок, внимательно уставилось на указательный палец. Глеб еще раз повторил жест, а потом, сунув мясо в холодильный шкаф, направился на второй этаж.

– Я скоро вернусь, – уже с лестницы сказал Ковальский. – Не изгрызи тут всю мебель!

* * *

«За кого он меня принимает?» – мысленно фыркнула я, глядя вслед мужчине. И тут же осознала, что Глеб Ковальский видит ровно то, что есть, – крупную псину с острыми клыками.

Немного потоптавшись на месте, я села и осмотрелась. Пусть я никогда не была в шкуре зверя, но, оказавшись в ней, за один день приноровилась к облику. Вот и теперь я довольно спокойно озиралась, исследуя владения следователя. И меня совершенно не волновал ракурс, хотя мои глаза были значительно ниже привычного уровня.

Дом мне понравился с первой же секунды. Палисадник радовал глаз солидными кустиками шиповника, дикой розы и пионов. По стене вился плющ, частично закрывая окно на первом этаже и основательно оплетая перила балкона. Внутри дом совсем не походил на квартиру следователя магконтроля, но совершенно все предметы и мебель были покрыты едва уловимым ароматом мяты и жимолости – ароматом одеколона Ковальского. И никаких подозрительных посторонних запахов.

Глеб Ковальский жил один. И не водил к себе гостей.

Это наблюдение я смело засчитала положительной новостью. Мне ко всем неприятностям не хватало только неловких ситуаций!

Сверху донесся приглушенный шум воды. Следователь, похоже, вознамерился принять душ. От одной мысли у меня зачесалось все тело, а от мыслей о горячей воде и пышной пене по спине прошла дрожь.

«Так, возьми себя в руки, Клара! В лапы!» – велела себе.

Выдавать мне себя нельзя. Хотя бы до тех пор, пока не узнаю, чем мне может грозить разоблачение. И пока не разберусь, что вообще со мной произошло.

Честно говоря, я продолжала надеяться, что каким-нибудь волшебным образом снова стану человеком и смогу скрыть от окружающих свое недолгое пребывание в собачьем облике. Выходит, нужно держаться поближе к работникам правопорядка, следить за следствием по отцовскому делу и не привлекать излишнего внимания.

Когда шум воды стал сильнее, я поднялась и направилась к лестнице на второй этаж. Что-то внутри толкало осмотреть и остальную часть квартиры Ковальского. Я не знала, что побуждало меня это сделать, но решила, что звериный инстинкт.

Лестница скрипнула на четвертой ступеньке, и я сделала мысленную пометку. Площадка и коридор на втором этаже отсутствовали, любой сразу попадал в просторную спальню с тремя окнами.

Рейян Ковальский и на втором этаже не стал ничего менять, оставив на месте хозяйскую мебель. Даже обои не переклеил. И я невольно хмыкнула, очутившись в довольно фривольной комнате с выгоревшими алыми обоями в тонкую полоску, с огромной старинной кроватью под темно-зеленым бархатным балдахином и кучей пузатой тонконогой мебели из прошлого или позапрошлого века. Спальня походила на будуар стареющей театральной дивы: высокие зеркала в трюмо, массивный шкаф с крылатыми пухлыми малышами на фронтоне, пуфики, этажерка, где положено хранить коллекцию фарфоровых фигурок, диванчик с парой круглых подушек. Даже шторы на окнах бархатные, подхваченные шнурами, украшенные бахромой и кистями. Но вся эта мебель и все вещи были старыми, пережившими множество хозяев. А разбросанная мужская одежда, книги и документы лишь усугубляли впечатление, добавляя спальне гротеска.

Но и здесь я не ощутила посторонних запахов. Лишь с десяток раз громко чихнула от пыли. А расчихавшись, едва не пропустила момент, когда Ковальский выключил воду.

«Уноси ноги!» – пронеслась в голове запоздалая мысль, когда скрипнули петли тонкой белой двери. Подскочив как ужаленная, я заметалась по комнате, взбив вытертый красный ковер, а потом ринулась к лестнице, врезаясь в стулья и пуфики. Под лапу попало что-то мягкое, холодное и липкое. От неожиданности я взвилась до потолка, сдавленно голося, шлепнулась на верхнюю ступеньку лестницы и испуганно покосилась на пугающее нечто.

– Хракс! Что происходит? – рявкнул Ковальский, показываясь на пороге ванной комнаты.

Я моргнула. И моргнула еще раз. Разум работал как-то странно. Сначала я тупо уставилась на выглядывающий из-под кресла полупустой мешок пылесоса из плотной блестящей материи, а потом – на голые ноги мага.

Вякнув, я дернулась назад и ухнула с лестницы.

– Собака! – воскликнул мужчина, кинувшись следом.

Я же, не пытаясь затормозить, пересчитала боками, животом и всеми конечностями ступеньки и соскользнула на плиточный пол в кухне.

– Эй! Собака! Ты жива? – раздалось над головой.

Все еще слабо соображая и еще не чувствуя боли, я обернулась к следователю, отстраненно констатировав, что ноги на самом деле голые. Как и торс. Внушительный и мускулистый. А все остальное едва-едва прикрыто полосатым полотенчиком, которое Глеб Ковальский придерживал одной рукой.

«Клара! Закрой глаза! Закрой глаза немедленно!» – взвыла я про себя, но продолжила смотреть.

– Эй? – позвал рейян, присаживаясь рядом на корточки. – Эй?

В нос ударил сильный аромат жимолости и чего-то еще… что-то древесное… еловое…

– Эй! – снова позвал Ковальский и с опаской протянул ко мне руку. – Собака? Чтоб тебя! Без клички трудно. Я буду звать тебя Клара! Вот. Клара, ты в порядке? Эй, собака?

Что?

Тирада следователя вернула меня в реальность. Вздрогнув, я уставилась на Глеба Ковальского, не обращая внимания на то, как он осторожно гладит меня по голове и ощупывает лапы.

– Вроде цела, – констатировал мужчина. – Эй?

«Он ничего не понял? Не догадался, а просто решил назвать собаку… Кларой?» – медленно соображая, поняла я.

Глянув в глаза рейяну, я склонила голову и тут же мысленно дернулась, обнаружив под носом мускулистое бедро и край полотенчика. Мигом задрав голову, я попятилась, скользя задом по черно-белой плитке.

Где-то в отдалении раздался мелодичный перезвон, похожий на птичьи трели, и теперь дернулся уже следователь. Оглянувшись, он вскочил и пробурчал себе под нос:

– Кого еще принесло?

Открывать гостям в одном полотенце не принято, а потому Глеб ринулся наверх.

Незваный гость оказался удивительно настойчивым и трезвонил все то время, что рейян с руганью и шумом пребывал на втором этаже. Я же открыла свой удивительно хороший слух: при желании могла разобрать каждое слово Ковальского и скрип песочка под подошвами человека за дверью.

«Интересно, – принялась размышлять я. – И прежде ведь неплохо слышала. И запахи различала…»

Отец много раз повторял, что у меня невероятный талант. Постоянно хвалился посетителям, что у него дочь прирожденный лекарь: я без труда могла разобрать любое лекарство, сделанное вручную и без магии, на составляющие по запаху. При желании даже воспроизвела бы каждое из них. Правда… вряд ли бы точно угадала пропорции. Но не в этом суть! У меня всегда был очень чуткий нюх. И слух. А теперь в моменты стресса я, похоже, могла услышать даже шорох на довольно большом расстоянии!

– Сиди тут и не высовывайся, – велел следователь, спустившись вниз. Вместо костюма он облачился в штаны из плотной светло-синей ткани, какие часто носили рабочие и разносчики, и свободный бежевый джемпер. Я против воли засмотрелась на плечи Ковальского в этом самом джемпере. Помнила, что они широкие и… вообще… невероятно рельефные, будто из очередной истории Зузанны Пштиль, но в облегающей светлой шерсти торс мужчины смотрелся даже лучше.

«Спрятать и никому не показывать!» – констатировала я. И тут же забеспокоилась: а если сейчас к Ковальскому ломится не кто-то посторонний, а его тайная возлюбленная? Именно тайная – ведь я не учуяла в доме даже намека на что-то женское.

Мое беспокойство развеялось через минуту, когда отличный слух позволил услышать разговор у двери.

– Рейян Ковальский!.. – начала незнакомая мне женщина.

– Добрый вечер, рейяна Квашневич, – переводя дух, перебил ее следователь. – Что-то случилось?

С секунду слышалось лишь какое-то невразумительное мычание, а потом рейяна хмуро выдохнула:

– Это я у вас должна спросить! Что тут происходит? Что за шум?

Да… Явно не возлюбленная.

– Вы о чем? – как можно более нейтрально уточнил Глеб Ковальский.

В этот момент я представила всю сцену, словно смотрела ее со стороны. На крыльце недовольно переминалась и чуть подпрыгивала невысокая женщина в аккуратном платье яркой расцветки. Почему-то именно такой я ее увидела. Невысокой, пухленькой. В ярком платье, в кофточке с мелкими пуговками-жемчужинками. Я даже решила, что эта рейяна Квашневич – крашеная блондинка с искусственными кудряшками, перетянутыми лентой. Стоя на крыльце, женщина в моем воображении пыталась или заглянуть внутрь, или ворваться в дом, а Ковальский мужественно заслонил проем своей широкой грудью. И на эту самую грудь блондинка каждую секунду таращилась, безуспешно сопротивляясь чисто мужской харизме старшего следователя.

Фыркнув себе под нос, я вернулась к подслушиванию.

– Я о том, что в моем доме не настолько толстые стены, чтобы заглушить совершенно все звуки, уважаемый рейян Ковальский, – решительно заявила, как теперь стало ясно, владелица здания. – Если помните, я сдавала вам эту половину дома при условии, что вы не станете заводить домашних питомцев.

Сказано это было мрачно и с вызовом. А еще так, что я, будучи женщиной, мигом уловила по тону, что под питомцами рейяна Квашневич подразумевала не только животных, но и возлюбленных. Похоже, у хозяйки были виды на следователя, и если сопротивление со стороны Глеба рейяна еще могла пережить, то присутствие на своей территории соперницы – нет.

– Не понимаю, что вы имеете в виду, рейяна Квашневич, – ответил мужчина, и я позавидовала его умению играть голосом. Он говорил так спокойно и уверенно, что даже я ни за что не поверила бы в ложь следователя, хотя собственной пушистой попой восседала посреди его кухни.

– Я слышала шум и собачий лай! – воскликнула женщина. – Весь квартал, похоже, слышал! А вы отпираетесь, Глеб?

Я невольно снова фыркнула. В голосе рейяны чувствовалось такое явное осуждение, будто она слышала за стенкой звуки бурной и продолжительной страсти.

– Не знаю. Вам показалось, – упорствовал следователь.

– Я уверена! И я не позволю…

Раздались скрип и пыхтение. Похоже, рейяна вознамерилась прорваться и осмотреть дом.

Осмотреть дом!

Я заметалась, ища укромное местечко и осознавая, что квартира Ковальского обставлена совершенно никудышной мебелью, а я – большая и длинноногая в этой ипостаси.