Глава 4 · Разговор человека с собакой
От греха подальше я улепетнула на второй этаж, где и схоронилась под кроватью, надежно прикрыв уши лапами. Очень хотелось выть, чтобы заглушить дальнейший разговор, но я остереглась вытворять подобное.
– Думаю, мне стоит поискать другое жилье, – кисло озвучил Глеб. Даже наверху я отчетливо слышала его слова. – Так будет лучше.
«Хракс! – искренне подумала я. – Вот дела!»
Кто бы мог подумать что-то подобное? Точно не я.
И когда все случилось? Давно?
Пытаясь не вслушиваться в разговор, я сосредоточилась на поиске ответов. Но выходило плохо. Я ведь и отцовские отношения заметила только потому, что они происходили у меня под носом. Где уж мне рассмотреть, если кто-то неровно дышал в мою сторону?!
«А ведь красавец, – пришла внезапная мысль. – Внимание такого рейяна определенно льстит!»
Пусть меня и переполняли растерянность и недоумение, но вскоре к ним присоединилось ощущение радости, пусть и приправленное горечью.
О чем я думаю? Какое мне дело до чувств следователя? Может, он просто так ляпнул!
«Он решил собаку назвать Кларой, бестолковая, – голосом отца напомнил внутренний голос. – Как еще ты можешь трактовать слова Ковальского?»
Плотнее прижав лапы к ушам, я засопела и велела себе: «Клара, давай будем последовательными. Сердечко стучит, конечно, но прямо сейчас не время получать удовольствие от услышанного. Тебя должно волновать совсем не это!»
Да, верно. Важнее всего сейчас поиски Кшиштофа. И то, что я нахожусь в облике собаки. Но по какой-то причине никак не удавалось вернуться к переживаниям, будто мой разум решил заморозить горе и всячески пихал вперед пустые и не столь важные сейчас мысли.
– Собака? – раздалось внезапно совсем близко. – Ты где?
Оказалось, я так увлеклась самоедством, что пропустила финал разговора и выпроваживание домовладелицы.
– Идем, – позвал мужчина. – Есть хочется просто зверски! Ко мне, девочка!
Проигнорировав его команды, я гордо выбралась из-под кровати и уставилась на следователя. Опечаленным он не выглядел. Только осунувшимся после целого дня работы и самую малость злым. Очень захотелось спросить, что же его так разозлило.
– Что смотришь? – со вздохом спросил Глеб. – Идем.
Я потрусила за следователем к лестнице и уже на последних ступеньках услышала ответ на вопрос, который не задавала. Видимо, мужчине и самому хотелось высказаться.
– Я жил тут больше семи лет. Не самая удобная квартира, но близко к жандармерии и хорошие лавки вокруг. Давно стоило поискать что-то другое, – сказал Ковальский, вытаскивая из шкафчиков посуду, овощи, приправы, а из холодильного шкафа – мясо и что-то еще, завернутое в плотную серую бумагу.
«Бекон, – поняла я, потянув носом. – Вкусно! Ох, надеюсь, он не решит, что мне нужно дать сырое мясо. Я ж не смогу это проглотить!»
Продолжая говорить, Глеб достал длинный нож, доску и принялся ожесточенно нарезать продукты.
– У меня нет на это времени! – сообщил он, обращаясь к шкафчикам. – Нужно расследовать убийство, найти преступника, твоего хозяина, избавиться от этой… Пштиль! Принесла ее нелегкая! А теперь еще заниматься поисками жилья. – Ковальский вздохнул. – Да в Броцлаве найти квартиру сложнее, чем увидеть снег летом! Вот где мне ее искать? В Зеленице я не потяну, даже если упрошу отца отправить мне денег. Здесь, на этом берегу, нет даже свободных комнат, не то что квартир или домов. В Ельнице? Это ж у демона на рогах! Даже по меркам Броцлава. Хракс…
Продолжая ворчать и жаловаться, следователь споро нарубил капусту, лук, чеснок, томаты, грибы, порезал на кусочки свинину и бекон, явно не планируя готовить мне что-то отдельно или отдать часть мяса в сыром виде.
«Слишком задумался и забыл? – понадеялась я. – О! Прекрасно!»
Лишь на стадии обжарки на огромной сковородке мяса с луком Ковальский опомнился и глянул на меня. Я, лежа на полу у стеночки, состроила самый невинный в данных обстоятельствах вид.
– Если не будешь есть то, что готовлю, то не будешь вообще, – с секунду потаращившись на меня, решительно известил рейян.
Возблагодарив неизвестные силы, которые ниспослали мне следователя, а с ним кров и еду, я затаилась, боясь даже дышать. Когда мужчина готовит ужин, очень важно не спугнуть этот величественный и прекрасный момент!
* * *
День выдался не по-осеннему теплый. Солнце грело щеку, забралось жаркой кошкой под плед, уберегая от прохладного ветра ноги в тонких хлопковых чулках. Трава уже пожелтела, кое-где виднелись лужи, но у самого берега, нависшего над рекой со стороны Темного Гая, можно было устроиться на охапке сухих листьев, прикрыв их непромокающей подстилкой. Тишину старого мрачного леса, восставшего из пепла осинами, белоствольными березами, липами и ивовыми зарослями по берегу, нарушала лишь птичья перекличка. Далеко, где-то в Зеленице, громко посвистывали чижи, сбившиеся к зиме в большую стаю, среди сосен что-то недовольное попискивал клест, а парочка нахальных соек сообщала о своем присутствии то в одной части леса, то в другой. В центре клетчатой подстилки чинно высилась собранная отцом корзина. Так и тянуло сунуть нос под салфетку, откуда вкусно пахло чаем с бергамотом, тонко нарезанным лимоном, апельсиново-имбирным джемом, свежими булочками, маслом и сыром.
– Сейчас все будет, – улыбнулся отец, раскладывая вокруг корзины белые салфетки с вышитым краем и расставляя высокие походные кружки. Он привез их откуда-то. Чуть помятые, с въевшейся в царапины копотью, неприглядные и старомодные, эти чашки всегда сопровождали нас в таких вот пикниках, когда очень хотелось или встретить весну среди первой сочной зелени, или провести длинный летний день на природе, или поймать последние лучи тепла в уходящем году.
– Тут сыро, – привычно скривилась мама и дернула ногой в изящной темно-фиолетовой туфельке.
Специально для нее отец принес на эту сторону Больша-Бялы складной шезлонг, новенький, чистый, купленный в Лиене, к которому мама питала нежную привязанность. Этот город, солнечный, яркий, похожий на парус, мама вспоминала всякий раз, стоило в Броцлаве упасть хоть капле дождя.
– Вовсе нет, – примирительно улыбнулся отец. – Солнышко греет. Кларка, не спеши! Сейчас все достану.
Даже прикрикнув на меня, отец тем не менее вытащил из корзины банку с джемом, к которой я тянула руку, отвинтил крышку и выставил передо мной на плед, выдав ложку с длинным черенком. Мама фыркнула, увидев все это, и выше надвинула темные очки в роговой оправе. Из-за крупных голубых стеклышек она стала напоминать сонную и недовольную осеннюю муху, и я невольно прыснула в кулак.
– Мне нужно поговорить с тобой, Казик, – прикрыв глаза и откинув голову назад, вальяжно произнесла мама.
– О чем? – с мягкой улыбкой спросил отец, намазывая разрезанные булочки маслом.
– Я думала отложить этот разговор на потом, но разве удастся отвлечь тебя от аптеки? – со вздохом упрекнула рейяна Новак.
Я в секунду вся перепачкалась в джеме, и отец расхохотался, обнаружив следы на щеках, лбу и носу. Видя, что супруг отнесся к ее словам без должного внимания, мама громко воскликнула:
– Казимир! Послушай меня!
– Я тебя слушаю, – успокоил ее отец, под мое хихиканье вытирая мне лицо. – Что ты хотела сказать?
– Я устала от такой жизни, – с трагичными нотками в голосе изрекла мама. – И от этого города. Я устала от Броцлава. От здешних людей. От всего этого болота, в котором ты вынуждаешь меня оставаться. Эта сырость, эта река, эти холмы и скалы!
– О чем ты, милая?
– Я о том, что не могу больше здесь жить, – сказала мама и топнула ножкой. Мы с отцом, сидевшие на подстилке, воззрились на нее снизу вверх в полнейшем недоумении.
О чем она? Разве можно не любить Броцлав?
Стоп! Этот разговор произошел давно. Я была еще ребенком…
Стоило моргнуть – и налетел ветер, вздувая и подстилку, и плед у меня на коленях, и яркое желтое мамино платье. Небо в секунду заволокло серыми тучами, тяжелыми и ноздреватыми, запахло озоном, влажной горечью опавших листьев и стоячей водой.
– Мама? – позвала я, пытаясь стряхнуть плед, заслонивший мне обзор. – Мама!
Ее не было. Как не было подстилки, корзинки и кружек. Солнечного дня и охапки сухих листьев на берегу спокойно текущей на юго-запад реки.
– Папа? – обернулась я к отцу.
– Тебе нужно бежать, – вымолвил Казимир Новак сереющими губами. Серость болезнью расползалась по его коже. Выцвело лицо, шея, газетными чернилами взвились на ветру прежде темно-каштановые волосы. Последними померкли глаза. Потухли, как свет в окнах.
Я вскочила и отшатнулась. Плед слетел на землю и осыпался прахом.
– Беги! – крикнул отец, рассыпаясь мелкой пылью вместе с лесом, травой и рекой.
Пространство сузилось, превратившись в крошечный клочок земли под ногами. Сглотнув, я отступила и устремилась прочь. Крик гнал меня все быстрее и быстрее, пока я против воли не опустилась на четвереньки, словно так могла быть проворнее.
– Скорее! Беги!
Я тяжело дышала и тихо скулила от боли в груди. Убежать не выходило. Ничего не менялось вокруг, лишь тьма сгущалась, обещая проглотить меня.
– Клара! – услышала я крик и сделала то единственное, что могло меня уберечь: укусила того, кто попытался схватить.
* * *
– Чтоб тебя!.. Хракс!
Глеб отдернул руку и зашипел от боли. Ладонь обдало жаром, из ранок на ковер заструилась кровь. Да так обильно, будто псина его не куснула разок, а по локоть руку отхватила.
– Р-р-р! – не хуже какого-то пса выдохнул Ковальский, вскочил и ринулся на кухню, рассыпая за собой кровавый дождь. – Этого только не хватало!
Тянуло пнуть косяк, но следователь резонно побоялся в довершение неудачного дня еще и ногу сломать. С его удачей станется!
– Клара! Собака, проснись! Всех перебудишь! – обернувшись, крикнул мужчина и крутанул вентиль. Вода шумно обрушилась на рану, причиняя боль, и заструилась в слив розовым потоком. – Надо же. Не такая уж огромная собака, а зубы здоровенные и острые.
Стоило разозлиться, но Глеб не обнаружил в себе и тени этого чувства. Сам виноват. Понадеялся на что-то, а ведь мало знал о прежней жизни собаки. А ведь ту могли бить… Или она пережила сильный испуг, травму. А тут он, умный такой, полез к дергающейся во сне и скулящей животине.
– До двадцати восьми лет дожил, а ума не нажил, – фыркнул Ковальский, рассматривая дырочки на ладони. Стоило поколдовать, но, как и почти все маги, выбиравшие стезю правопорядка, он посещал лишь курс базовой виталистики и не рискнул бы использовать свои навыки прямо сейчас. В управлении мелкими травмами чаще всего занимался или штатный виталист, или, если проблема оказывалась незначительной, – Влодек, умевший штопать ссадины, царапины и укусы. Против головной боли или похмелья умения младшенького представителя коллектива почему-то сбоили.
Когда кровь почти перестала течь, Глеб осторожно отряхнул руку и выдвинул ближайший к мойке ящик. Там у него хранились лекарства, бинты и всякие полезные мелочи.
– И чем бы это все обработать? – сам себя спросил Ковальский, здоровой рукой перенося на обеденный стол пузырьки и тюбики. – Давненько я не получал ран.
Обернувшись, он обнаружил понуро сидящую на пороге между гостиной и кухней собаку. Даже в предрассветном полумраке он видел ее виноватый взгляд и грустно опущенные уши. И не удержался от усмешки. Уж больно забавно смотрелась эта раскаивающаяся моська.
– Я не злюсь, – сообщил Глеб. – Сам дурак.
Рука болела, конечно, и рейян чувствовал, что заживать ранки будут долго и мучительно, но даже ругаться не стал.
– Сейчас намажем, замотаем и будем дальше спать, – как можно спокойнее сказал он, включая свет, чтобы прочитать надписи на этикетках. – Что тут от боли?
Собака, все еще понуро опустив голову, помялась на пороге, а потом двинулась к мужчине. Глеб не без интереса наблюдал за маневрами животного. Быть покусанным повторно он не опасался, уж больно осознанная вина сквозила в глазах собаки.
Сев рядом со столом, псина осторожненько пристроила голову на соседний стул, наблюдая за тем, как Ковальский читает инструкции, набирает воду в стакан и глотает пару круглых шариков обезболивающего. Когда следователь стал выискивать обеззараживающее, собака оживилась, приподнялась, обнюхала тюбики и баночки и ткнулась в одну из упаковок носом. Удивившись реакции, рейян все же взял выбранную зверем баночку голубого стекла, в которой оказалась мазь двойного действия, сделанная в аптеке Новака.
– Этой? – с улыбкой спросил Ковальский. – Сама покусала, а теперь сама выписала лекарство? Интересненько.
Но ранки обработал и зафиксировал мазь плотным бинтом. К утру тот обязательно пропитается и пропахнет хвоей и эвкалиптом, но от первого же прикосновения лекарства боль в руке словно отступила. От приятного холодка и жар стал чувствоваться меньше.
– И что Броцлав станет делать без рейяна Новака? – невесело спросил собаку Ковальский. – Никогда бы не подумал, что кому-то может помешать этот тихий и добрый человек.
Даже сейчас следователь легко мог представить Казимира Новака в аптеке. Тот всегда работал за прилавком в белом халате, улыбался посетителям, фыркал, читая рецепты или выслушивая рассказы о том, чем пытался лечиться очередной посетитель и как скоро понял, что выбранный метод не помогает. Надевал очки, заполняя книгу учета. Шуршал газетой, если выдавался перерыв в работе. Легко подхватывал обсуждение сплетен, но делал это как-то так, что никто в городе не назвал бы аптекаря болтуном.
В аптеке Новака в любое время года и при любой погоде царил аромат лекарств – успокаивающий и надежный запах. И сам рейян даже при знакомстве казался надежным и правильным. Тем, кому безотчетно доверяешь.
Да, Глеб несколько раз слышал, что Новак не так уж много общался с людьми по душам, почти не ходил в гости и не участвовал во всевозможных городских мероприятиях, хотя имел вес среди обитателей того же центра, но следователя это мало удивляло. Он не видел в этом странностей. В конце концов, не все люди готовы жить, распахнув двери каждому встречному.
И вот теперь Новака не стало. И больше не будет маленькой аптеки на острове. Не будет толпы пожилых рейян, занимающих стулья в торговом зале с самого утра. Не будет шума и болтовни. И некому будет подшучивать над сидящей на широком подоконнике Кларой Новак.
– Даже если… – начал Ковальский, но не договорил.
«Даже если Клара найдется» – слишком жестокие слова, чтобы произносить их вслух. Пусть с каждым часом шанс найти девушку становился все меньше, Глеб не терял надежды.
Вытряхнув из кармана домашних брюк кристалл связи, рейян сжал его в кулаке. Всю ночь Ковальский прислушивался, боясь пропустить вызов. Но маленькая магическая вещица помалкивала, не желая сообщать новости по делу.
– Нужно хоть немного поспать, иначе завтра всего кофе в управлении не хватит, чтобы поднять мне веки, – хмыкнул следователь и потрепал притаившуюся у стола собаку по голове. – Надеюсь, тебе больше не приснятся сегодня кошмары.