Бог видит, как тяжело было это сделать. Намного тяжелее, чем несколько месяцев назад, когда он сознательно вычеркнул ее из своей жизни. Нет, не вычеркнул, уже тогда у него не хватило решимости. Он не смог расстаться с ней навсегда, но постарался свести к минимуму их контакты.

Так было нужно. Сначала для него, когда он понял, что их отношения могут зайти слишком далеко. Он струсил, смалодушничал, испугался стать несвободным. А потом — для нее, когда вдруг выяснилось, что общение с ним может стать опасно для ее жизни. Пока он окончательно во всем не разберется, Маша должна оставаться как можно дальше от него. Пусть остальные думают, что она ему надоела. Она это переживет. Она сильная девочка.

И вот сейчас, когда их связь представляет максимальную опасность для жизни обоих, он не смог удержаться. Теперь он больше всего на свете хотел оказаться несвободным. Странно, что он, дурак, так боялся этой несвободы…

— Маша, мне нужно идти. — Серебряный тяжело дышал, перед глазами плясали разноцветные блики.

«Это от бессонницы, — сказал он себе, — это только от бессонницы».

Она как-то сразу сникла, теперь уже сама отстранилась, спрятала руки за спину.

— Прости…

— Не нужно извиняться.

Он хотел обнять ее на прощание, но побоялся, что не сможет остановиться.

— Я тебе позвоню. Сразу, как только появятся новости.

— Спасибо.

— Маша, — сказал он после секундного колебания, — будь осторожна. Хорошо? Не открывай двери так, как ты это обычно делаешь, не спрашивая, кто пришел. Не выходи из квартиры. У меня есть неотложные дела. Я не могу с тобой остаться, пока…

— Хорошо, — прошептала она.

— Что — хорошо?

— Я буду осторожна.

— Что еще?

— Не буду никому открывать дверь, не буду выходить из квартиры.

— Вот и умница. Сейчас приедет Аннушка, и ты ляжешь поспать. Договорились?

— Я не усну.

— Так, где у тебя аптечка?

— В ванной.

Серебряный вышел в ванную, нашел в шкафчике флакон валерьянки, вернулся на кухню.

— Вот выпей, — он, не считая, плеснул валерьянки в чашку, протянул чашку Маше.

Она послушно выпила. Она вообще стала очень послушной. Это пугало. Теперь она была больше похожа на робота, чем на живого человека.

— Идем-ка со мной. — Серебряный взял ее за руку отвел в гостиную, уложил на диван, поискал, чем бы укрыть, ничего не нашел и укрыл своим пиджаком. — Спи.

— Ты уже уходишь? — спросила она.

Он посмотрел на часы.

— Я дождусь Аннушку. Спи.

Она послушно закрыла глаза.

Серебряный присел на край дивана, осторожно погладил ее по волосам.

— Спи, я побуду с тобой.

У него было совсем мало времени. Счет пошел на часы. Если ребята Белого не подведут, очень скоро он найдет убийцу Стрижа.

Скорее бы! Он слишком долго ждал. И Стриж там, на небе, тоже заждался. Кто мог подумать, что все так обернется? Господи, пусть бы он ошибался! Но он точно знал, что не ошибается. У него на руках были доказательства, Убийственные доказательства.

Но Маша — при чем тут она? Неужели он не один такой догадливый? Неужели тот человек решил надавить на него, используя Машу? Откуда он узнал? Ведь никто не должен был знать, что она — его ахиллесова пята. Он все для этого сделал.

Или не все?..

Его размышления прервал звонок в дверь. Маша вздрогнула, рывком села.

— Лежи, — сказал он успокаивающе, — это Аннушка.

Он оказался прав. Аннушка ворвалась в квартиру как торнадо, бесцеремонно отодвинула Серебряного, захлопотала вокруг Маши.

— Что-нибудь успокоительное ей давали?

— Валерьянку.

— Валерьянки мало. Где аптечка?

— В ванной.

Аннушка выбежала из комнаты, но уже через мгновение вернулась с каким-то пузырьком.

— Корвалол! Машенька, выпей.

Маша выпила едко пахнущее зелье, посмотрела на Серебряного тревожно-вопросительным взглядом.

— Мне нужно ехать, — сказал он.

— Да езжайте уж! Что топчетесь тут без толку, — проворчала Аннушка.

— Анна! — прикрикнул он на свою секретаршу.

В ответ та лишь нетерпеливо махнула рукой.

— Так, дамы, слушайте инструкции, — преувеличенно бодро сказал Серебряный. — Анна, это тебя в первую очередь касается.

— Ну что, Иван Матвеевич?

— Из дому не выходить, по телефону не разговаривать, к окнам не подходить.

— Это еще почему?

— Анна! — рявкнул Серебряный. — Делай, что велено!

— Простите, — Аннушка густо покраснела.

— Маша, я буду связываться с тобой только по мобильному. На звонки с обычного телефона не отвечай.

— А если позвонят ОНИ?

— ОНИ не позвонят.

— Откуда ты знаешь?

— О господи! Женщины, вы задаете слишком много вопросов! — Серебряный достал сигарету, нервно покрутил ее в руках и сказал уже мягче: — Маша, есть вещи, которые тебе не нужно знать. Пока не нужно. Тебе никто не позвонит, поверь мне.

— Хорошо. Я тебе верю.

— Ну все. — Несколько секунд он постоял в нерешительности, а потом подошел к Маше и поцеловал ее в холодные губы. — Я тебе позвоню.

— Да, позвони мне, пожалуйста.

Аннушка деликатно отвернулась к окну. Серебряный улыбнулся, чуть-чуть, одними уголками губ, сказал, теперь уже твердо:

— Я пошел. У меня еще много дел.

— Маш, ты держись, — сказала Аннушка, закрывая за Серебряным дверь. — Если за дело взялся Иван Матвеевич, все будет хорошо. Он обязательно найдет твоего Ванюшку.

— Да, он обещал, — отозвалась Маша.

То ли от лекарств, то ли от усталости лихорадочное возбуждение сменилось апатией. Спать не хотелось, но и двигаться не было сил.

«Надо выпустить из спальни Тая и сварить себе еще кофе», — подумала она, с неохотой сбрасывая с плеч пиджак Серебряного. Ей было хорошо в нем, пахнущем сигаретами и любимым одеколоном Серебряного, появлялась иллюзия защищенности…

— Ну зачем ты встала? — всполошилась Аннушка. — Тебе нужно лежать.

— Аня, я не больна. Мне не нужно лежать. — Маша выпустила на волю обиженно поскуливающего Тайсона. — Прости меня, мальчик. Так было нужно.

Тай глухо рыкнул в ответ, потрусил на кухню.

— Ой, собачка, — послышался оттуда совсем не испуганный голос Аннушки. — Хорошая собачка. Ты, наверное, кушать хочешь, да? Маш! Может, мне его покормить?

Маша потерла глаза, вошла вслед за Таем на кухню, где уже хозяйничала расторопная Аннушка.

Пес попил воды, вопросительно посмотрел на хозяйку.

— Сейчас, мальчик. — Маша насыпала в его миску сухого корма. — Ешь, Тай.

— И сама покушай, — предложила Аннушка. — Я вот уже блинчиков замутила, сейчас жарить буду.

— Не надо блинчиков, я себе сейчас кофе сварю.

— Маш, ну так же нельзя! — строго сказала Аннушка. — Тебе же силы нужны.

— Зачем?

— Как зачем?! Чтобы сына искать!

— Серебряный велел сидеть и ждать.

— Мало ли что велел Серебряный?! — Аннушка взмахнула ложкой. — Если бы я делала все, что велит мой Степа, где бы мы были!

— Ань, у тебя есть какая-то идея? — Навалившуюся было апатию как ветром сдуло. Сердце забилось быстро-быстро.

— Ну, идея не идея, а мысли кое-какие точно имеются. — Аннушка присела к столу. — Пусть мужчины занимаются своими делами, а мы займемся своими.

— Что мы будем делать?

— Я только не знаю… — Аннушка неожиданно замялась. — Может, ты в такие вещи не веришь…

— Если это поможет мне найти Ваньку, я поверю во что угодно. Рассказывай.

Аннушка начала издалека:

— Ты же знаешь про мою болезнь?

Маша кивнула.

— Так вот, в том, что все так хорошо закончилось, заслуга не одних только врачей. Мне очень повезло, что опухоль диагностировали так быстро, когда еще были высокие шансы на то, что операция пройдет успешно, что не будет метастазов. Вот только диагноз мне выставили не врачи. К ним я уже потом побежала. — Аннушка надолго замолчала. — Стыдно рассказывать, да ладно, — заговорила она наконец. — Приревновала я Степана. Очень сильно приревновала. Это я сейчас, спустя год, понимаю, что ерунда это все и глупая бабья блажь, а тогда места себе не находила, карманы его обыскивала, в мобильной записной книжке рылась. Чуть с ума не сошла, дура. Мне эту женщину посоветовала знакомая. Сказала, что она просто чудеса творит. Вот я и пошла за чудесами, хотела с их помощью Степу своего на чистую воду вывести. А женщина меня та даже слушать не стала. Чуть ли не с порога говорит:

— Ты, девка, дурью не майся. Любит он тебя, только тебя одну и любит. — А я еще и рта не успела открыть. Вот, спрашивается, откуда она узнала? Но это еще не все. Это только присказка. Я уже уходить собралась, а она мне:

— К доктору иди, да побыстрее. Грудь проверь левую. Может, еще не поздно.

Я ее не поняла, спрашиваю:

— Что не поздно?

— У тебя рак, — говорит. Представляешь?! Я же здоровая как лошадь, сроду ничем тяжелее простуд не болела, а тут какая-то тетка заявляет, что у меня рак. В общем, я ей тогда не поверила, разозлилась, помню, страшно, даже поскандалить попыталась, а она на меня рукой так махнула:

— Иди, говорит, к врачу, дуреха.

Мне как-то сразу и скандалить расхотелось. Недели две я промаялась, а потом все-таки решила к врачу сходить, просто для собственного успокоения. Опухоль только на снимке обнаружили, она такая маленькая была, что пальцами не прощупывалась. Вот так-то! Я после операции сразу к этой женщине с подарками и благодарностями побежала, а она ничего не взяла, сказала, что я с ней в первый раз расплатилась.

— Как к ней попасть? — спросила Маша.

— У нее особого графика нет, просто живая очередь.

— Поехали.

— Рано еще, Маш. Хотя бы через час.

— Хорошо. — Маша посмотрела на Тая, до блеска вылизывающего пустую миску. — Тогда мы с Тайсоном сходим пока погулять.

— Я с вами.

— Не надо.

— Но Иван Матвеевич велел…

— Аня, ты посмотри на Тая. Думаешь, на нас кто-нибудь рискнет напасть? Дожаривай свои блины, мы ненадолго.

— А потом ты обязательно поешь, — твердо сказала Аннушка.

— А потом я обязательно поем, — эхом отозвалась Маша.

* * *

— Как ее зовут? — спросила Маша, выходя из такси.

— Элеонора. И вот еще что, она не видит ничего. Слепая, то ли с рождения, то ли после несчастного случая какого-то, разное говорят. И очков не носит, а глаза странные такие, даже страшные. Кажется, она тебя насквозь видит. Ты, Маш, не бойся. И вообще, лучше помолчи. Я сама с ней поговорю.

— Хорошо, — Маша была согласна на все, только бы эта женщина, ясновидящая, ей помогла. Господи, ну сделай, пожалуйста, так, чтобы она сказала, что с Ванькой, и где его искать…

— Аня, — прошептала она, останавливаясь, — я забыла Ванькину фотографию.

— Не надо фотографий. Элеонора не работает с фотографиями.

— А как?

— Не знаю. Да нам-то какое дело? Главное, что ее предсказания всегда сбываются.

Они вошли в подъезд, поднялись на второй этаж, остановились у массивной металлической двери. Аннушка решительно нажала на кнопку звонка. Маше показалось, что целую вечность ничего не происходило, а потом, когда она уже отчаялась, дверь бесшумно распахнулась.

— Вы к кому? — не слишком любезно поинтересовалась у них худенькая девушка с копной выгоревших светло-русых волос и бледным, невыразительным лицом.

— Элеонора у себя? — спросила Аннушка.

Девушка пожала острыми плечами:

— У себя. Входите!

Они переступили порог и оказались в просторной прихожей, декорированной в восточном стиле. Яркая циновка на полу, инкрустированные перламутром деревянные картины на стенах, плетеное кресло у двери, напольная ваза на спине у керамического слона, экзотический запах, не то духов, не то благовоний…

— Элеонора у себя, — девушка указала на одну из закрытых дверей.

Аннушка кивнула, решительно постучалась.

— Входите! — послышался звонкий женский голос.

Они вошли в залитую солнцем комнату, в нерешительности остановились в дверях.

— Ну входите же, не стойте в дверях.

Посреди комнаты в высоком кресле, как на троне, сидела женщина. Она была очень красива. Сложенные в высокую прическу совершенно седые волосы выглядели странно в сравнении с гладким, лишенным морщин лицом. Ей можно было дать и тридцать и шестьдесят. Маше вдруг показалось, что то, на какой возраст выглядит эта загадочная женщина, зависит только от ее собственного желания…

— Здравствуйте, Элеонора. Извините за ранний визит, но у нас очень важное дело, — начала Аннушка.

— Ко мне с неважными делами не приходят, — усмехнулась женщина и поправила белую прядь.

Руки у нее тоже были особенные. Ладонь казалась слишком узкой, пальцы — слишком длинными. Или это из-за покрытых ярко-алой эмалью ногтей? На пальцах поблескивали массивные серебряные кольца.

— Проходите, присаживайтесь, — сказала Элеонора.

Они послушно уселись в удобные кожаные кресла.

— Я вас слушаю, — женщина обращалась исключительно к Маше.

У нее были очень темные, почти черные глаза. Наверное, поэтому взгляд казался таким пронзительным.

— У меня пропал сын. Я думаю, его похитили, — начала Маша. — Может, вы…

— Тихо! — Женщина взмахнула рукой, резко звякнули серебряные браслеты на ее запястьях.

Маша испуганно замолчала.

Несколько минут они провели в полной тишине. Элеонора откинулась на спинку кресла, закрыла глаза. Аннушка ободряюще сжала Машину ладонь.

Маше было страшно. Очень страшно. Она хотела и боялась услышать правду. Так было лет десять назад, когда она, будучи безответно влюблена в мальчика из параллельного класса, вместе с лучшей подругой пришла к бабке-знахарке на сеанс гадания. Бабка раскинула карты, говорила долго и путано про бубнового валета, казенный дом и пиковую любовь. Из всего сказанного Маша сделала вывод, что с мальчиком у нее ничего не получится. А еще она тогда решила, что больше не будет испытывать судьбу и заглядывать в свое будущее.

Сейчас не было ни карт, ни путаных объяснений, вместо загадочного полумрака комнату заливал яркий солнечный свет, но ей было во сто крат страшнее, чем десять лет назад…

Элеонора открыла глаза, посмотрела на нее лишенным всякого выражения взглядом. Может, ошибается Аннушка, и эта женщина все видит? Маша вцепилась в руку подруги, перестала дышать.

— Твой ребенок мертв, — сказала женщина ставшим вдруг бесцветным голосом.

— Что? — Маша не смотрела на ясновидящую, она смотрела теперь только на Аннушку. — Что она говорит?!

— Машенька, успокойся…

Она оттолкнула подругу, резко встала, подошла к женщине, заглянула в незрячие черные глаза.

— Мой ребенок жив! Слышите, вы?! И не смейте мне говорить, что его нет!

Женщина покачала головой.

— Я никогда не ошибаюсь, девочка. Но, если ты хочешь узнать, где…

— Замолчите! — Маша сорвалась на крик. — Замолчите вы, шарлатанка! — Она закрыла лицо руками, попятилась к двери.

Дверь распахнулась, в комнату заглянула давешняя бесцветная девчонка.

— Элеонора? — вопросительно сказала она.

— Все в порядке, Селена. Мои гостьи уже уходят.

— Вам нехорошо? — девушка со странным именем Селена коснулась Машиной руки.

— Что? — спросила та.

— Может, вам что-нибудь нужно?

— Нет, ничего не нужно. — Маша вытерла мокрое от слез лицо.

Девушка пожала плечами, перевела взгляд на Аннушку.

— Нам пора, — сказала та виноватым тоном.

Ясновидящая ничего не ответила, лишь с задумчивым видом посмотрела в окно.

Маша, не прощаясь, выбежала из комнаты. Аннушка задержалась.

— Элеонора, сколько мы вам должны?

Женщина оторвалась от окна, «посмотрела» на нее в упор:

— Вы ко мне еще придете, — сказала устало, — тогда и рассчитаетесь.

Аннушка попятилась к двери, зацепилась о ковер, чуть не упала и, забыв попрощаться, нырнула в полумрак коридора.

— Что ты им сказала? — спросила девушка.

Женщина задумчиво поиграла браслетами.

— Я сказала им правду, детка. Часть правды. Если бы они пожелали меня выслушать, то узнали бы вторую часть.

— А у правды бывает несколько частей? — спросила девушка.

Женщина невесело усмехнулась:

— Да, детка, правда похожа на пазлы…

* * *

Белый позвонил ближе к обеду.

— Ну, что выяснил, Игнатыч? — спросил Серебряный.

— По Погорелову есть новости. Почерк действительно совпадает. Как и в нашем случае, жертва убита ударом ножа в печень. Нет ни подозреваемых, ни свидетелей — все чисто.

— А что сам Погорелов? — От волнения захотелось курить, Серебряный нашарил в кармане сигареты. — Чем занимался? С кем общался?

— Погорелов — классический альфонс. Так что контактировал он в основном с женщинами.

— Замужними?

— Да нет. Все его пассии были дамами обеспеченными, но одинокими. Убийство из ревности исключается.

— Где он работал?

— А вот тут начинается интересное. Погорелов работал на тебя, Иван Матвеевич, в твоем же питерском филиале.

— Игнатыч, выясни, кто взял его на работу, по чьей протекции.

— Уже выясняю.

— И еще про бабку нужно узнать.

— Уже.

— И что?

— У Погорелова было две бабки. Романенко Анна Петровна двадцать седьмого года рождения и Погорелова Ольга Сергеевна двадцать четвертого года. Обе скончались несколько лет назад.

— Выходит, наша старушка — самозванка.

— Получается, что так.

Серебряный переложил трубку к другому уху, щелкнул зажигалкой, затянулся сигаретой.

— Еще что?

— Есть информация по пальчикам.

— Ну!

— Поленина Лидия Степановна, тысяча девятьсот тридцать пятого года рождения, ранее судимая.

— За что она сидела?

— Убила сожителя.

— Как именно убила?

— В состоянии аффекта ударила ножом, попала прямо в печень.

— Давно освободилась?

— Тринадцать лет назад.

— И больше не привлекалась?

— Нет.

— Адрес какой?

— Прописана во Владимирской области, но не жила там больше пяти лет.

Серебряный застонал от досады.

— Но мы узнали еще один адресок, — невозмутимо продолжил Белый. — Одна из бывших соседок Полениной подсказала. Собираемся его проверить. Кстати, это недалеко от Москвы.

— Я с вами.

— Мои люди уже выехали, — сказал Белый после недолгого молчания.

— Игнатыч, диктуй адрес, — велел Серебряный. — И еще, я хочу, чтобы не было никаких неожиданностей! Никаких несчастных случаев! Ты меня понял, Игнатыч?

Белый хмыкнул, но не стал возражать.

Серебряный записал адрес, сразу же позвонил Степану.

— Степа, мы выезжаем!

— Секунду, Иван Матвеевич.

Он решил не звонить Маше. Вдруг что-нибудь пойдет не так. Вдруг они не найдут мальчика…

Потом. Он позвонит ей потом, когда дело будет сделано…

— Это в частном секторе? — спросил Степан, когда они въехали в маленький сонный городок.

— А хрен его знает! — проворчал Серебряный. — Тут, по-моему, сплошной частный сектор.

— Ладно, сейчас разберемся. — Степан тормознул машину рядом с чинно сидящими на скамейке старушками, высунул голову в окно: — Здравствуйте, бабушки!

— Здравствуй! — хором ответили старушки.

— А не подскажете, где тут Рябиновая улица?

— Какая? Рябиновая? — переспросила одна из женщин. — Так это не в городе. Это езжай, сынок, по объездной в бедняцкий поселок.

— Куда? — не понял Степан.

— Поселок, где московские миллионщики обосновались, — пояснила бабуля. — Вот навроде тебя.

— Так я не миллионщик, — улыбнулся Степан.

— А машинка у тебя знатная.

— Так то не моя, — ответил он, нажимая на газ.

Нужный им дом оказался добротным двухэтажным коттеджем. Ведущие во двор железные ворота были распахнуты настежь. На подъездной дорожке стояли два абсолютно одинаковых джипа и «Мерседес» Белого.

Серебряный вышел из машины, взбежал на крыльцо, толкнул входную дверь. Степан держался рядом, в его правой руке тускло поблескивал ствол.

Дверь бесшумно распахнулась. Откуда-то из глубины дома доносились мужские голоса.

— Убери пушку, все уже закончилось, — устало сказал Серебряный.

Степан молча кивнул, но пистолет не спрятал. Им навстречу вышел Белый.

— Ну? — нетерпеливо спросил Серебряный.

Обычно невозмутимый, Белый в ответ сердито сплюнул.

— Облажались мы, Иван Матвеевич.

— Упустили?!

— Хуже. Бабулька сбежать пыталась, ну один из моих ребят не удержался, выстрелил. Этот… урод целился в ногу, а попал в основание черепа. Снайпер хренов!

Серебряный чертыхнулся.

— А мальчик? Нашли мальчика?

— Ребенка нет. Обыскали весь дом, от подвала до чердака. Нет никаких следов. Иван Матвеевич, мы нашли еще одну женщину. Она ранена, подозреваю, что смертельно.

— Где?! — рявкнул Серебряный.

— Пойдем со мной. Сейчас ее осматривает наш доктор.

Серебряному показалось, что она мертва: бледное до синевы лицо, закрытые глаза, футболка, насквозь пропитавшаяся кровью, и наборная рукоять ножа… Лезвия не было видно, только эта рукоять…

— Лика…

Она ничего не ответила. Только нож, по самую рукоять вошедший в ее тело, слабо дернулся.

— Что это? — обернулся Серебряный. — Почему это до сих пор в ней?!

— Нож вынимать нельзя, — испуганно сказал молодой мужчина, наверное, тот самый доктор.

— Почему? Почему, черт возьми, нельзя вынимать нож?

— Кровотечение может усилиться, а она и так потеряла много крови.

— Вызывайте «Скорую»! Какого хрена вы стоите и смотрите на нее?! Почему ничего не делаете?!

— Я уже вызвал «Скорую», — сказал врач, но в голосе его не было даже надежды.

Серебряный опустился перед Ликой на колени, взял в руки холодную ладошку. Он уже знал, что «Скорая» не поможет. Он видел однажды такую рану…

— Лика, — он погладил ее по волосам. — Прости меня, девочка…

Она умерла, не приходя в сознание, прямо у него на руках. Серебряный встал с колен, сдернул с дивана плед, аккуратно, чтобы не задеть наборную рукоять, накрыл Лику, обвел невидящим взглядом притихших мужчин.

— Где она? — Он не узнал свой голос.

— В саду, — сказал Белый.

Через заднюю дверь они вышли в яблоневый сад. Под одним из деревьев лежало тело. Серебряный заглянул в мертвые глаза женщины, которая принесла ему столько горя, и в бессильной ярости сжал кулаки. Представить, что эта хрупкая старушка — наемная убийца, было практически невозможно. Если бы он не видел нож с наборной ручкой… Если бы он не видел кровь Лики на руках этой мертвой женщины…

Он виноват. Во всем, что случилось, виноват лишь он один. Он решил, что Лике ничего не угрожает. Он считал себя главной и единственной мишенью.

— Черт! — Серебряный врезал по яблоневому стволу.

Он безмозглый дурак! И, что самое страшное, он все еще не понимает, что происходит. Если заказчик тот, на кого он думает, то Лика не должна была пострадать. Ни-ког-да!

Если удар был изначально направлен против него, то при чем тут Маша?

Идиот! Он решил, что через Машу пытаются достать его, но не учел один маленький, лежащий на самой поверхности факт. Эта так называемая баба Тоня появилась в доме Маши задолго до того, как та стала для него больше, чем рядовой сотрудницей. Почему?

Старушка обладала даром предвидения? Или дело все-таки не в нем, а именно в Маше? Если это так, то все его умозаключения изначально неверны. Получается, что Стрижа убил кто-то другой, потому что у Стрижа и Маши нет ничего общего.

Или есть? Может, он снова что-то упустил, что-то очень важное?

Мальчик. Где искать мальчика? Жив ли он вообще?..

Серебряный закрыл глаза.

Что он скажет Маше? Он не нашел ее сына. Потерял главного свидетеля и подозреваемого. По его вине погибла Лика.

— …Иван Матвеевич, — послышался за спиной голос Белого. — Скоро здесь будет очень много народу. Тебе лучше уехать. Я все урегулирую.

— Ты уже урегулировал, — бросил Серебряный зло, достал из кармана сигареты, закурил.

— Виноват, — коротко сказал Белый.

— Я тоже хорош. — Сигарета погасла, пришлось прикуривать по новой.

— Это та самая Лика, про которую говорила мать мальчика?

— Да.

— Нужно сообщить ее родственникам?

— У нее нет родственников, только муж. — У сигареты был горький вкус, Серебряный закашлялся, на глаза навернулись слезы. — Муж сам все узнает, — сказал он. — Проследи, чтобы с телом, — он запнулся, — чтобы с ней аккуратно там… И дом еще раз обыщите. Может, найдете какую зацепку. Мне нужен мальчик… живой.

— Сделаю все, что от меня зависит.

Серебряный кивнул, отшвырнул недокуренную сигарету, побрел к машине.

— Иван Матвеевич! — Врач окликнул его, когда он уже собирался сесть в машину. — Можно с вами поговорить? Это касается той женщины.

— Ее зовут Лика.

— Да, Лика… — врач медлил. — Она приходила в сознание. Ненадолго, всего на пару минут. Она просила вам кое-что передать.

— Что?

— Она сказала, что написала вам письмо. Оно в камере хранения на Белорусском вокзале.

— Номер и код, помнишь?!

Мужчина побледнел, надолго задумался.

Серебряный перестал дышать. Только бы доктор вспомнил код, только бы ничего не перепутал…

— Камера номер тринадцать, код две тысячи двенадцать.

— Точно?

— У меня хорошая память на цифры.

— Спасибо, — сказал Серебряный. — Вы мне очень помогли.

— Не за что, — мужчина устало потер виски и тихо сказал: — Я пытался ее спасти.

— Я вам верю.

— Ножевое ранение печени несовместимо с жизнью…

— Я знаю, — Серебряный сел в машину. — На Белорусский вокзал, — бросил Степану.

* * *

Доктор ничего не напутал. На дне ячейки под номером тринадцать лежал конверт.

— Куда теперь? — спросил Степан.

— В офис. — Серебряный вскрыл конверт.

К моменту, когда они подъехали к офису, Серебряный знал уже почти все. Теперь ему стали понятны многие вещи. Теперь он знал, что связь между Стрижом и Машей действительно существует. И еще то, что он слепой дурак, ничего не видящий дальше своего носа…

Ожил телефон — звонил Белый.

— Есть новости? — спросил Серебряный.

— За расследование взялась полиция. Объекту позвонили в Питер, сообщили…

— Что он?

— Пока ничего. Никакой активности. Никуда не звонит, из офиса не выходит. Мы перекрыли все входы и выходы, ждем.

— Хорошо. Только не упустите его.

— Сделаем.

— Обыск что-нибудь дал?

— Ничего. Никаких следов мальчика.

— Расспросите соседей, может, кто-нибудь что-нибудь видел.

— Расспросили. Никто ничего не видел.

— Ладно, держи меня в курсе. — Серебряный отключил телефон, надолго задумался, потом набрал еще один номер.

— Слушаю, — послышался в трубке голос Людмилы.

— Мне нужна твоя помощь, — сказал он, не здороваясь.

— Какая именно?

— Мне нужна информация. Ты говорила, что на всех пацанов с базы существуют досье. Ты имеешь к ним доступ?

— Возможно, — сказала она осторожно. — Что конкретно тебя интересует?

— Мне нужно досье Егора. Я хочу знать, были ли у него родственники. Ты мне поможешь?

В трубке долго молчали.

— Хорошо, — сказала Людмила наконец, — но мне нужно время, чтобы получить допуск.

— Сколько?

— Пару часов.

— Позвони мне, как справишься.

— Что-то случилось?

— Да.

— Это касается Стрижа?

— Это касается всех нас, Мила.

— Мне сообщили, ты воспользовался услугами Щирого…

— Да.

— Зачем? Ты же знаешь, кто такой Щирый и что за люди ему служат. Один Белый чего стоит…

— Я тебе все расскажу, только позже.

— Ты нашел убийцу?

— Да, думаю, что нашел. Мила, позвони мне, хорошо?

— Серебряный, будь осторожен.

— Мне ничто не угрожает.

— Все равно, обещай.

— Обещаю.

* * *

Серебряный не звонил, а сама она звонить боялась. Боялась отвлечь его от чего-нибудь очень важного, боялась услышать плохие новости. Ей уже хватило плохих новостей, с лихвой хватило. Та женщина, ясновидящая, как она посмела говорить ей такие страшные вещи?! Ее мальчик жив! Если бы с ним что-нибудь случилось, она бы обязательно это почувствовала. Она же мать!

Господи! Ну почему не звонит Серебряный?!

Маша обхватила голову руками. Может быть, ей стало бы легче, если бы она могла плакать. Но слез больше не было. Была тупая, пульсирующая боль где-то в центре головы, а слез не было…

— Маша, — рядом присела Аннушка. — Маша, ну не надо так. Ну пожалуйста.

— Ань, ты иди, — прошептала она. — Мне нужно побыть одной.

— Маша…

— Иди домой, Аня. Со мной ничего не случится. Я буду ждать звонка Серебряного. Иди, Аннушка, очень тебя прошу, иди…

Ох, как ей не хотелось оставлять Машу одну. Было что-то страшное в ее нынешнем состоянии. Аннушка уже тысячу раз пожалела, что потащила ее к Элеоноре. Если бы не те слова ясновидящей, Маша сейчас не напоминала бы оживший труп. Если бы Элеонора не сказала, что мальчик умер…

Теперь Аннушка чувствовала себя виноватой. За то, что дала Маше несбыточную надежду, за то, что надежда обернулась трагедией.

— Я приеду к тебе через пару часов. Хорошо? — сказала она.

— Приезжай.

— Ты как?

— Я в порядке.

— Позвони мне, хорошо?

— Хорошо.

Ей показалось, что Маша ее не слышит, просто эхом повторяет ее собственные слова.

— Я буду ждать твоего звонка. — Аннушка погладила Тайсона по голове. — Маша, закрой за мной дверь.

— Хорошо.

— Маша, я ухожу. Встань, пожалуйста, и закрой за мной дверь.

— Хорошо, — Маша послушно встала.

Аннушка окинула ее тревожным взглядом, покачала головой:

— Может, я все-таки останусь? Я не буду тебе мешать, посижу тихо на кухне.

— Аня, иди домой.

Она аккуратно прикрыла за собой дверь, подождала, пока не щелкнет замок, и только после этого стала медленно спускаться по лестнице.

* * *

К четырем часам дня, после звонка Людмилы, Серебряный знал абсолютно все. Детали головоломки наконец сложились в стройную картину. Теперь он знал, кто и по чьему приказу убил Стрижа. Теперь он знал, почему убили Лику и похитили Машиного ребенка.

И еще он очень боялся, что мальчика уже нет в живых…

На душе было неспокойно, он позвонил Белому.

— Игнатыч, как там у вас?

— Все спокойно. Конференция закончилась четыре часа назад. Объект из гостиницы не выходил. Мои люди перекрыли все ходы и выходы, ждут приказаний.

— Его нужно брать. Немедленно.

— Будет сделано.

— Позвони мне, когда все закончится.

Все, теперь остается только ждать. Егор должен знать, где мальчик. Как только его возьмут, все станет ясно.

Надо бы позвонить Маше. Вот только что он ей скажет? Лучше подождать, пока отзвонится Белый.

Время ползло как черепаха. Серебряный курил сигарету за сигаретой. Белый все не звонил.

Наконец мобильный ожил.

— Иван Матвеевич, у меня плохие новости.

Плохие новости… Это был день плохих новостей.

— Что случилось?

— Объект ушел. Мои люди обыскали всю гостиницу — его нигде нет.

— Ты же сказал, что расставил людей на всех выходах!

— Расставил, но они клянутся, что никто, похожий на объект, из здания не выходил.

— А непохожий?! Он мог переодеться! Игнатыч, меняй команду! — рявкнул Серебряный и отшвырнул трубку.

Егор ушел! Ну, конечно, он же не дурак, наверняка догадался, что за ним может быть слежка. Что он сейчас предпримет? Куда направится?

Серебряный снова схватился за мобильный.

Долго, очень долго никто не отвечал, а потом он услышал знакомый голос:

— Здравствуй, Серый. Я ждал твоего звонка. Кстати, твоя маленькая секретарша у меня. Вот так-то… Твои псы убили мою девочку. Знаешь, я хочу поквитаться. Она еще жива, но если через полтора часа тебя не будет в моем загородном доме, я ее убью… — В трубке послышались гудки отбоя.

* * *

Телефон зазвонил сразу после ухода Аннушки. Звонил не Серебряный, на определителе высвечивался незнакомый номер. Маша не колебалась. Вдруг это похититель?

— Я вас слушаю, — выдохнула она в трубку.

— Мария Андреевна? — голос был смутно знакомым.

— Да, это я. Кто вы такой?

— Я Егор, муж Лики. У меня есть информация, касающаяся вашего пропавшего мальчика.

— Да, говорите! Прошу вас!

— Не по телефону. Вы сейчас где?

— Дома.

— Одна?

— Да.

— Берите ручку, я продиктую адрес, по которому вы сможете меня найти.

— Это Лика попросила вас мне позвонить? С ней все в порядке?

В трубке послышался не то смех, не то стон.

— Да, с моей женой все в полном порядке.

— Скажите, Егор, мой мальчик жив?

— Жив, но если вы не поторопитесь…

— Я уже выезжаю.

— Возьмите такси. Доедете до деревни, дальше пойдете пешком. Это недалеко, километра полтора. Ориентируйтесь на дом с синей крышей. В округе он такой один. Я встречу вас у ворот. И, пожалуйста, приезжайте одна…

* * *

Маша торопливо шла, почти бежала, по узкой тропинке, петляющей вдоль берега реки. Рядом трусил Тай. Егор сказал, что она должна приехать одна, но вряд ли это относится к псу. А с Таем ей как-то спокойнее…

Дом с синей черепичной крышей Маша заметила сразу и ускорила шаг. Может быть, сейчас она увидит своего мальчика…

Подходя к дому, Маша взяла Тайсона на поводок. Они вошли в гостеприимно приоткрытую калитку и оказались в просторном дворе. Их уже ждали — на крылечке сидел Егор.

Он изменился. Этот мужчина с изможденным лицом и дрожащими руками не имел ничего общего с тем Егором, которого она помнила.

— Ты быстро. — Он тяжело поднялся со ступеней, шагнул им навстречу. Маша не сразу поняла, что это у него в руке. А когда поняла, было уже поздно. Тай взвизгнул и упал у ее ног. Маша закричала, упала на колени перед жалобно поскуливающим, истекающим кровью псом.

— Зачем вы?.. Что вы сделали?..

— С собакой могли возникнуть определенные неудобства. Ты сама виновата. Я же просил тебя прийти одной.

Тай перестал скулить, песок под ним почернел от крови.

— Отойди же от него. Ему ты ничем не сможешь помочь.

— Где мой сын? Где Лика?

— Давай-ка для начала я тебя свяжу, — сказал Егор. Голос его был начисто лишен каких бы то ни было эмоций.

— Где Ванюшка? — прошептала она, обнимая умирающего Тая за шею.

— Давай договоримся так — я тебя сначала связываю, а уже потом отвечаю на все твои вопросы. Или ты предпочитаешь сразу умереть, — пистолет угрожающе дернулся, — и ничего не узнать? Руки!

Маша погладила Тая по голове и протянула руки. Егор, связав ее очень быстро и очень крепко, сказал тоном гостеприимного хозяина:

— Предлагаю пройти в дом. На улице очень жарко. Нам с тобой придется какое-то время побыть наедине. Будет лучше, если мы потратим это время с максимальной пользой. Ну же… — Он легонько подтолкнул ее в спину.

Маша оступилась, чуть не упала, шагнула по направлению к дому.

— Вы отведете меня к моему сыну? — спросила, не оборачиваясь.

— Да, скоро ты с ним встретишься…

* * *

Серебряный не взял с собой Степана, забрал ключи от машины и пистолет. Он больше не рассчитывал ни на чью помощь. Теперь каждый сам за себя, как много лет назад…

Его уже ждали — калитка была не заперта. Серебряный снял пистолет с предохранителя, вошел во двор.

У самого крыльца лежал Машин пес. От калитки до крыльца тянулся кровавый след. Серебряный присел перед смертельно раненной собакой на корточки, тихо позвал:

— Тай.

Пес открыл глаза, посмотрел на него долгим, совсем человеческим взглядом и тихо заскулил.

— Потерпи, Тай. — Серебряный погладил пса по голове.

Тот замолчал, закрыл глаза.

Серебряный осмотрелся — пес лежал на самом солнцепеке.

Он ненавидел собак, у него имелись для этого веские основания, но это был пес Маши, и он не заслуживал такой ужасной смерти.

Мгновение Серебряный боролся со страхом и брезгливостью, а потом осторожно взял Тайсона на руки и перенес на крыльцо, в тень. Пес открыл глаза и тихо тявкнул, как показалось Серебряному, с благодарностью. Он вытер окровавленные руки о пиджак, толкнул входную дверь, в ноздри ударил запах бензина.

Его уже ждали.

— А вот и ты, — сказал Егор бесцветным голосом, выходя из-за высокого кресла, в котором сидела связанная Маша. — Значит, я не ошибся. Значит, эта маленькая секретарша тебя зацепила.

— Чего ты хочешь? — спросил Серебряный.

— Чего я хочу?! Я хочу, чтобы моя жена не лежала сейчас мертвой в морге, а готовила мне ужин. Ты можешь исполнить это мое желание, а, Серый? — Егор вытер мокрый от пота лоб, в его руке что-то блеснуло. Серебряный не успел рассмотреть, что это такое.

— Зачем ты ее убил, Серый? Что плохого она тебе сделала?

— Я ее не убивал. — Серебряный сделал шаг по направлению к Егору и Маше.

— Стоять! Чувствуешь запах? Это бензин. А вот это, — Егор вытянул вперед руку, — зажигалка. Одно движение, Серый, и твоя маленькая подружка вспыхнет как бенгальский огонь. Посмотри на ее одежду. Видишь, она мокрая. Это тоже бензин. Думаешь, у нее будет шанс выжить, если я щелкну зажигалкой?

Серебряный замер, с тревогой посмотрел на Машу. Она выглядела очень плохо: серое лицо, синие губы, полуприкрытые глаза. С длинной юбки стекали ручейки бензина, но Маше, кажется, было все равно. Ему показалось, что она вообще плохо понимает, что происходит. Может, Егор накачал ее наркотиками?

— Что ты с ней сделал? — спросил он.

— Что я с ней сделал? А ничего особенного. Просто сказал, что ее щенка больше нет. Знаешь, Серый, это ведь очень больно, узнать, что человека, которого ты любишь больше жизни, больше нет. Я знаю. Она тоже знает. И ты скоро узнаешь. — Егор задумчиво поиграл зажигалкой. — Лика была хорошей девочкой. Почему твои люди ее убили?

— Твою жену убила твоя мать, — тихо сказал Серебряный.

— Ты врешь! — Егор сорвался на крик. — Я ей запретил! Она знала, как я любил Лику! — Рука с зажигалкой дрогнула. — Я просил разобраться только с мальчишкой…

* * *

…Она любила своего мальчика. Ради него она даже пошла на убийство. Давно, больше двадцати лет назад.

Она была плохой матерью. Ей казалось, что если устроить наконец свою бабью жизнь, все сразу станет хорошо. За устраиванием этой самой жизни она упустила сына.

В десять он стал курить. В двенадцать — воровать и убегать из дому.

Но даже когда Егор пропал на целых две недели, она не одумалась. Ее очередная «большая любовь» не позволяла отвлекаться ни на что другое, даже на собственного ребенка. Ей казалось: еще чуть-чуть — и все наладится. Ее новый гражданский муж и ее сын найдут общий язык, и они заживут дружной, счастливой семьей…

Это случилось двенадцатого сентября, она на всю оставшуюся жизнь запомнила тот день.

Еще с улицы она услышала, как кричит Егор. Не кричит даже, а захлебывается криком. Она не помнила, как оказалась в доме. Помнила только испуганное лицо своего мальчика, его разбитую голову. Помнила армейский кожаный ремень с медной бляхой, со свистом рассекающий воздух и спину ее ребенка. Помнила удивленно-раздраженный взгляд своего сожителя, почти мужа, человека, который казался ей положительным во всех отношениях. Помнила, как пыталась остановить занесенную для удара руку.

Помнила, как полоснул ее ремень. Помнила, как истошно закричал Егор. А больше ничего не помнила…

Когда она пришла в себя, ее гражданский муж лежал в луже собственной крови с кухонным ножом в боку. Егор больше не кричал. Он забился под стол и тихо поскуливал…

Ее осудили за убийство. Она попала в колонию, в очередной раз предав своего ребенка, оставив его совсем одного. Если бы она была рядом, Егор, возможно, не ступил бы на скользкий путь, не стал малолетним преступником…

Какое-то время, уже будучи осужденными, они переписывались. А потом она получила письмо, в котором сухим, казенным языком сообщалось, что ее мальчик умер в колонии от воспаления легких.

Она поседела за одну ночь. Пыталась покончить с собой, но помешали сокамерницы. Она еще много раз пробовала свести счеты с жизнью, и всякий раз находился кто-то, кто не позволял ей умереть: то сокамерницы, то охрана, то тюремный врач…

Из-за того, что ей не позволяли соединиться с сыном, она стала буйной и опасной. Теперь она больше времени проводила в ШИЗО, чем в камере, но ей было все равно.

Когда срок подошел к концу, она уже решила, что жизнь без сына — это ее крест. И она несла этот крест семь лет — жила как во сне в своем старом, давно обветшавшем доме, работала скотницей на ферме. У нее больше не было мужчин. Она несла свой крест…

А потом случилось чудо.

Она сидела на скамейке перед домом. Она часто вот так сидела по вечерам, бесцельно глядя на дорогу. Никого не ждала. Кого ей ждать? Просто сидела, сцепив пальцы в замок, покачиваясь из стороны в сторону, не замечая ничего вокруг.

Остановившуюся рядом большую черную машину она тоже не заметила. Что ей до больших черных машин?

Из машины вышел мужчина, высокий, молодой, в ладном костюме. На мужчину ей захотелось вдруг посмотреть повнимательнее. У нее уже очень давно не возникало желания посмотреть внимательно на кого бы то ни было. Люди представлялись ей размытыми говорящими пятнами. Что на них смотреть?

А этот, из большой черной машины, не был похож на пятно. Она совершенно отчетливо видела каждый шов на его ладном костюме, каждую морщинку на красивом лице.

«Егорка мог бы вырасти таким же красивым и ездить на такой же большой черной машине», — подумала она и даже немного удивилась таким своим мыслям. Она почти отвыкла думать. Зачем ей думать?

Мужчина остановился напротив — стоял и смотрел на нее долгим взглядом. Она хотела спросить, что ему нужно, но не стала. Зачем ей? Скоро он уедет, и она снова сможет смотреть на дорогу.

— Мама, — сказал мужчина. — Мама?

Она вздрогнула — скорее бы незнакомец ушел.

Ее мальчик хочет поговорить с ней. Он зовет ее. Может, он заберет ее наконец к себе?..

— Мама, это я, Егор. — Мужчина не уходил, он сел перед ней на корточки, взял ее руки в свои, поцеловал огрубевшие, мозолистые ладони.

Она испуганно выдернула руки, спрятала за спину.

Разве можно так шутить?

Зачем так жестоко шутить?!

Она хотела сказать, что это гадко — издеваться над старой женщиной, но не смогла. Незнакомец улыбался ей улыбкой ее сына.

А может, так бывает? Когда-то давно она читала про переселение душ. Может, в этом красивом, статном мужчине живет душа ее мальчика?

— Егорушка?

— Да, мама?

— Ты умер, сынок, — она прикрыла глаза.

А может, она тоже уже умерла? Вот сидела себе на скамейке, смотрела на дорогу и не заметила, как умерла. А Егорка там, на небе, успел вырасти, превратился в красавца…

— Мама, я не умер. Тебя обманули. — Она не заметила, как ее ладони опять оказались в руках незнакомца с улыбкой ее сына. — Тебе сказали, что я умер, а я не умер. Вот видишь, мама, каким я стал?

Дрожащими пальцами она погладила мужчину по волосам, сняла с него очки, заглянула в глаза:

— Егорушка, у тебя упало зрение?

— Да, мамочка, у меня упало зрение. Ты прости, что я так поздно за тобой приехал.

— А ты приехал за мной?

— Да, мама, я заберу тебя отсюда. Я купил тебе дом, новый, красивый. Тебе в нем понравится. Ты больше никогда не будешь страдать.

— И ты станешь жить со мной?

— Я буду приезжать к тебе, мама. Собирай вещи, мы едем сегодня же.

— Я уже готова, поехали, сынок…

Не зря она несла свой крест. Небеса услышали ее молитвы, вернули ее мальчика.

Для нее началась совсем другая жизнь. Порой ей казалось, что с окружающего мира спала пелена и люди перестали быть говорящими тенями. Она и предположить не могла, что есть такое беззаботное счастье. У нее был красивый двухэтажный дом, слишком большой для нее одной. У нее был фруктовый садик и маленький огород. Егор предлагал взять прислугу, но она отказалась. Зачем ей домработница? В таком прекрасном доме убираться — одно удовольствие.

Она не заметила, когда начала улыбаться. Просто однажды поймала свое отражение в зеркале и удивилась. Оказывается, она забыла, как выглядит ее лицо. Заострившиеся черты, глубокие морщины, седина и лучащиеся глаза. Она показалась себе прекрасной. Намного красивее, чем прежде. Вот разве что седина… Седину можно закрасить, чтобы Егорка не думал, что его мать — старуха. Он и так ее стесняется. Она знала это, чувствовала. Теперь она чувствовала своего мальчика.

Ее мальчик был счастлив, и она ему верила. Он стал уважаемым человеком. У него были деньги и власть. А еще молодая жена. Лика, так он ее называл.

Она видела фотографии своей невестки, красивой, худенькой девочки с глазами не по возрасту грустными. Видела, как ее сын смотрит на свою Лику. Она желала им счастья. Она даже ни разу не попросила Егора, чтобы тот их познакомил. Им хорошо — и она уже рада. Ей достаточно рассматривать семейные фото и слушать рассказы сына. Единственное, что ее по-настоящему огорчало, — это невозможность общаться со своими будущими внуками. А внуки должны появиться непременно. У такой красивой и счастливой пары обязательно должны быть дети.

Она не спрашивала, почему они тянут, пять лет семейной жизни — большой срок. Им виднее. Они молодые. Может, еще не нагулялись. Вот и она сама родила Егора, когда ей было хорошо за тридцать, а теперь молодежь другая, теперь тридцать для них не возраст. Теперь первенца и в сорок родить не поздно. Смелые люди.

Однажды Егор приехал сияющий, выскочил из своей большой черной машины, подхватил мать на руки, закружил. Она радостно рассмеялась. Она радовалась каждой его улыбке.

— Мамочка, — сказал он, аккуратно ставя ее на землю. — Мамочка, я самый счастливый человек!

— Я тоже, — сказала она.

— Мама, очень скоро ты станешь бабушкой!

Это была прекрасная новость! Ей так давно хотелось ее услышать! Наконец-то у нее появится внучок.

— Лика беременна. Срок два месяца. Представляешь, мама?! А мы-то уже не надеялись. Я даже анализы на днях сделал, думал, что она из-за меня забеременеть не может, а тут — такая новость! И ведь она, маленькая негодница, мне ничего не говорила. Вижу — ходит зеленая, по утрам по часу в ванной сидит, а выйдет — лицо бледное-бледное. Я сразу догадался. К гинекологу ее поволок. Врач все подтвердил! Мамочка, я уже все детские магазины объехал, игрушек накупил, одежек: и на девочку, и на мальчика. Еще ж неизвестно, кто родится, А Лика расстроилась, сказала, что это плохая примета — детские вещи заранее запасать. Но это же все ерунда, глупые суеверия! Правда, мама?

— Да, сынок, это суеверия. Не бери к сердцу.

— Вот только Лика плохо себя чувствует, похудела, плачет все время. Это все из-за беременности, правда?

— Да, сынок. Женщина во время беременности сильно меняется, по себе знаю. Ты с ней поласковее, Егорушка.

— Мама, да я готов ее на руках носить. Знаешь, как я ее люблю?! Мне даже страшно становится, так сильно я ее люблю, а теперь, когда она мне ребенка родит… Знаешь, мама, вот все мужики говорят — сына хочу. А я хочу дочку, маленькую, пухленькую. И чтобы на Лику обязательно была похожа…

Они проговорили три часа кряду: обсуждали имена, детское питание, планировали будущее этого, еще не родившегося, малыша. Егор решил, что нужно срочно покупать загородный дом — маленькому ребенку нечего делать в грязной Москве, путь растет на природе, бегает босиком по траве, дышит свежим воздухом.

— А знаешь, мама, я куплю ему пони! Все дети любят лошадок. Я недавно в Мюнхене видел маленьких таких, ростом чуть больше овчарки. На такую лошадку ребенка не страшно посадить. Интересно, они в России продаются? А если даже не продаются, из-за бугра выпишу. Мне для своей девочки или мальчика ничего не жалко. Главное, чтобы они были здоровы, Лика и мой ребенок, а все остальное я беру на себя.

Как она радовалась за своего сыночка! Даже по ночам спать не могла, все думала, как ей повезло. А еще думала, что бы такое предпринять, чтобы оказаться рядом с Егором и его семьей.

Идея родилась в третью бессонную ночь. Она попросит сына, чтобы он взял ее в свой дом. Можно домработницей, поломойкой, кухаркой, но лучше бы няней, чтобы она могла всегда быть рядом со своими внуками. Впрочем, няней ее вряд ли возьмут, наймут малышу гувернантку со знанием трех иностранных языков, кажется, Егор о чем-то таком обмолвился.