Ну, ничего, она согласна на любую работу, лишь бы быть с ними. Она сможет приглядывать за ними и со стороны. Кто знает, может, в один прекрасный день Егор решится рассказать жене о своей старой матери, и тогда они заживут вместе, одной семьей…
Следующий раз сын навестил ее лишь спустя неделю. Она сразу поняла — что-то случилось, достаточно было посмотреть ему в глаза. Что-то с Ликой? Может, она, не приведи господь, потеряла ребенка?
— Егорушка, что случилось? Что-то с ребенком?
— Нет, мама, с ребенком все в порядке, случилось со мной.
— Егорушка, ты заболел?
— Можно и так сказать. Пойдем в дом, мама, что-то тут холодно.
На дворе не было холодно. Градусов двадцать, не меньше, но она послушно пошла вслед за сыном в дом.
— Мама, у тебя есть что выпить? — спросил Егор, падая в кресло и зябко ежась.
— Есть водка, только ведь ты за рулем.
— Ничего, неси.
— Егорушка, ты за рулем.
— Не волнуйся, мама, я сегодня никуда не поеду, переночую у тебя.
«Что-то случилось, что-то очень серьезное», — думала она, ставя перед сыном горячий борщ и наливая стопку водки. Никогда раньше он не оставался v нее на ночь, всегда рвался домой. Ей было даже немного обидно, самую малость.
Сын молча ел и пил. Бутылка опустела сначала на четверть, потом наполовину. Лидия Степановна сидела напротив и ни о чем не спрашивала. Он расскажет все сам, когда придет время.
Егор заговорил, когда бутылка опустела на три четверти:
— Она меня обманывала, мама. Все это время она мне врала.
— Кто, сынок?
— Моя жена. Сегодня пришли результаты обследования, помнишь, я тебе говорил? У меня не может быть детей. Я бесплоден, мама… — Он всхлипнул, залпом допил остатки водки. — Я бесплоден, а моя жена беременна! Представляешь, какие чудеса?!
— А может, и чудеса, сынок! Я вот раньше не верила в чудеса, а теперь верю. Может, это твой ребеночек?
— Мама! Я посетил двух профессоров, и оба в один голос говорят, что у меня не может быть детей. Не может! Чудес не бывает! Бывают коварные жены и обманутые мужья, а чудес не бывает…
— Ты с ней уже разговаривал?
— Нет, я даже смотреть на нее не могу. Сказал, что уезжаю в командировку на месяц.
— Что ты будешь делать, сынок?
— Я? Не знаю. Я ее так любил, мама, а она…
— А может, она так хотела ребенка, что решила забеременеть от другого мужчины?
— Зачем?! Если бы у нас с ней ничего не получилось, можно было бы что-нибудь придумать. Может, взять ребенка из детдома. Зачем же так, по живому?.. Что мне делать, мама? — Он положил голову ей на плечо, — Как мне со всем этим жить?
— Так, может, развестись с ней? — робко предложила она.
— Не могу я с ней развестись! Вот тут она у меня, заноза! — Он постучал себя по груди, — И жить с ней не могу, и развестись не могу. И ребенка, которого она носит, я уже ненавижу. Как посмотрю на ее живот… — Егор уткнулся лицом ей в шею и заплакал.
Ее мальчик плакал, а она баюкала его, гладила по поблескивающим проседью волосам, пока он не уснул.
Это была страшная ночь. Ночь принятия нелегких решений. Ее мальчика обидели, сделали ему больно. Заставили его, сильного мужчину, плакать.
Она не может допустить, чтобы ее мальчик страдал. Она его мать, его защитница. Она разберется со всем сама…
— Что ты решил, сынок? — спросила она на следующий день.
— Я решил, что пока не буду ничего решать, уеду на месяц в Германию.
— Правильно, сынок. Не горячись, уезжай. А там, даст бог, все уладится.
— Да? — он горько усмехнулся. — Мамочка, ты до сих пор веришь в сказки?
— Я верю в справедливость, сынок. Вот во что я верю. А ты поезжай. Будет лучше, если ты побудешь один…
Она начала действовать только тогда, когда ее мальчик вылетел в Германию. Она не хотела, чтобы на него падала даже тень подозрения, если ей удастся осуществить свой план.
Сначала она хотела убить Лику, эту лживую тварь. Это было бы просто. Достаточно понаблюдать за ней несколько дней, выяснить ее привычки, а потом она знала, что делать. У нее есть очень хороший нож: длинное лезвие, удобная наборная рукоять. Лидия Степановна знает, куда нужно бить, чтобы быстро и наверняка. Не зря полжизни проработала санитаркой в морге. Всякого насмотрелась, всякого наслушалась. Кое-что вот запомнилось. Печень — беспроигрышный вариант, спасительный… Для Егора спасительный…
Лику убить легко, но не убьет ли она тем самым своего мальчика? Он любит эту гадину, до сих пор любит.
Нет, Лику убивать нельзя, как бы сильно этого ни хотелось. Есть другой вариант…
* * *
— …А твои люди, эти прихвостни Щирого, убили мою жену и мою маму. Кто-то должен за это ответить. Как ты считаешь, Серый?
— Егор, ты же знаешь, как я относился к Лике. — Серебряный не сводил глаз с зажигалки. — Я бы никогда не причинил ей вреда. Ты знаешь, как она погибла? Ты когда-нибудь видел у своей матери самодельный нож с наборной ручкой? Ты знаешь, как убили Стрижа и Антона Погорелова? Их убили так же, как твою жену, тем же ножом…
— Замолчи!!! Ты все врешь. Мама не могла, она мне обещала!
— Успокойся, Егор. Твоя мать тебя любила. Она защищала твои интересы. Она считала, что из-за Лики ты несчастен.
— А как моя жена оказалась в доме моей матери?! — свободной рукой Егор потер висок. — Это ведь ты их туда привез! Ты решил расправиться сразу с обеими, а потом свалить все на меня! Я знаю! Я давно за тобой наблюдаю, Серый!
— Зачем? Зачем мне убивать твоих женщин? Это паранойя. Егор, ну рассуди здраво!
— Я знаю зачем! — В глазах Егора разгорался огонь безумия, и Серебряный по-настоящему испугался. Как договориться с сумасшедшим? — Это все из-за Стрижа! Я все ждал, когда ты выйдешь на след его убийцы. Я знал, что ты никогда не успокоишься. Рано или поздно ты бы узнал правду. Что бы ты сделал со мной, Серый?
— Я не знаю.
— А я знаю. Ты бы убил меня! Ты же гладиатор, Серый! Ты же по природе своей убийца! Вот поэтому я подготовился, поэтому следил за каждым твоим шагом. Я очень хитрый. Я видел, как ты смотришь на свою маленькую секретаршу. Я всегда был рядом, всегда оказывался у тебя за спиной.
— И за моей спиной ты обделывал свои темные делишки, Егор. Левые деньги, подделанные подписи, черный нал. Ты собирался утопить меня, партнер.
— Я хотел просто подстраховаться, на случай, если ты наконец все узнаешь и от тебя придется как-то избавляться. Тебя бы посадили, лет на десять, а я бы тем временем решил все свои проблемы.
— А почему не нож под ребро? Это же проверенный способ. И очень радикальный, — тихо спросил Серебряный.
— Я не хотел тебя убивать. Я хотел лишь обезопасить себя, но ты оказался хитрее. Ты первым нанес удар, убил мою жену и мою маму.
— Я не убивал…
— …И теперь я буду мстить. Сначала ты увидишь, как заживо сгорит твоя женщина, а потом можешь жить дальше… если захочешь…
* * *
Лика не знала, как это случилось. Она всегда считала, что лучше Егора никого нет и быть не может. Она была счастлива с мужем. Пока он не познакомил ее со своими друзьями.
Стриж. Ему так шло это прозвище, Он был стремительный, как ветер, и веселый, и очень красивый. А еще он смотрел на нее так, что сердце замирало и не хотело биться дальше. Даже когда на нее смотрел муж, с ее глупым сердцем не происходило ничего подобного.
Тогда, во время их первой встречи, она по-настоящему испугалась: и за себя, и за Егора, и за Стрижа…
Три года ничего не происходило. Нет, происходило многое: когда она видела Стрижа, ей даже дышать становилось больно. Такую же боль и безысходность она видела на дне его глаз. Она знала цену его веселости, а он знал цену ее невозмутимости. И только Егор ничего не знал…
Это случилось в конце мая. Был какой-то благотворительный вечер. Один из тех, на которых заключаются очень важные сделки, на которых присутствие жен необязательно и даже нежелательно. Зачем Егор потащил ее на этот вечер? Она не хотела, у нее болела голова, и не было настроения, а он почему-то настаивал. Она не смогла отказать.
Вечер был нудным. Егор и Серебряный с головой ушли в свои бизнес-игры, а она откровенно скучала в обществе таких же оставленных «на секундочку» жен. Ей хотелось домой, а Егор никак не мог оторваться от разговора с двумя немцами, похожими друг на друга, как братья-близнецы: одинаковые костюмы, одинаковые упитанные животы, переваливающиеся через ремни брюк, одинаковые блестящие, точно отполированные лысины, одинаковые безупречно белые вставные зубы. Наконец муж посмотрел в ее сторону, помахал рукой — я скоро, милая. Она послушно прождала еще час, а потом не выдержала, подошла к нему сама, ослепительно улыбнулась немцам:
— Дорогой, у меня страшно болит голова. Я поеду домой. Хорошо?
— Как? — Егор выглядел растерянным. — Машина будет только через час.
— Это не проблема, я вызову такси.
— Такси исключается. Подожди секундочку. — Муж о чем-то быстро заговорил с немцами. Братья-близнецы сочувственно закивали лысыми головами.
— Пойдем, дорогая. — Он взял ее под руку. — Сейчас я передам тебя в надежные руки.
Егор вел ее к Стрижу… Он думал, что у Стрижа надежные руки… Он считал, что если Стриж никогда, ни при каких обстоятельствах не пьет, то можно со спокойным сердцем доверить ему свою жену…
Неожиданно ей стало страшно. Так страшно, что вспотели ладони. Лика украдкой вытерла их о платье, почти умоляюще посмотрела на Стрижа — откажись, скажи, что у тебя неотложные дела…
Он не отказался, он согласился, легко и слишком поспешно. Он принял решение за них обоих…
…У него были нетерпеливые руки, и губы, и глаза, и дыхание… Даже с ней он не изменил своей стремительности. Наверное, просто решил взять всю ответственность на себя, не оставил ей шанса к отступлению. Он — коварный соблазнитель. Она — беспомощная жертва. Она была благодарна. Сама бы она никогда не решилась. И никогда не узнала бы, каково это, задыхаться от любви. Не узнала бы, что это такое, любовь Стрижа.
Если бы не горечь вины, они оказались бы самыми счастливыми людьми на земле. Если бы им не приходилось скрывать свои чувства…
Беременность стала для нее настоящим потрясением. После пяти лет бесплодного брака она считала, что не может иметь детей.
— Лика, надо что-то делать, — сказал Стриж, после того как десять минут кружил ее на руках.
— Что? — трусливо спросила она. Она всегда оставляла выбор за ним, трусиха.
— Я хочу сам растить своего ребенка. — Стриж был серьезен.
Теперь она знала, что он может быть очень серьезным, что искрящаяся жизнерадостность — только одна часть его натуры. Была и другая — серьезная и даже мрачная. В этом дружном трио у каждого была своя темная сторона: и у Егора, и у Серебряного, и у Стрижа. Лика подозревала, что именно эта тьма их и объединяет больше всего. Егор никогда не рассказывал о своем прошлом — сирота, детдомовец. Стриж о прошлом тоже предпочитал молчать — сирота, детдомовец. И у Серебряного не было родных. Может, корни в их сиротстве? Может, поэтому в каждом из этой тройки чувствовалось двойное дно? Она не хотела об этом спрашивать и думать, трусиха. Она боялась добраться до потайного дна и узнать что-нибудь такое, после чего будет невозможно смотреть на них прежними глазами, после чего вообще будет страшно на них смотреть. Достаточно того, что она что-то чувствует. Беспочвенных догадок вполне достаточно. Она трусиха, слабая женщина.
— Лика, мы должны поговорить с Егором и все ему рассказать. Я устал от этой лжи. В конце концов, люди разводятся, женятся по новой — это жизнь. Хочешь, я сам с ним поговорю?
— Нет.
— Почему? Ты чего-то боишься?
Лика отрицательно покачала головой. На самом деле она боялась. Очень боялась той самой темной стороны, которая жила в ее мужчинах. Если эта тьма вырвется на свободу, может случиться непоправимое.
— Я не боюсь, — сказала она. — Просто дай мне время собраться с духом.
— Дальше будет еще больнее. — Он нежно погладил ее по плоскому пока еще животу.
— Я знаю, — она накрыла его ладонь своей. — Дай мне месяц.
Он согласился с неохотой:
— Ровно месяц, а потом я все ему расскажу. Так и знай, Лика. Я такой коварный и нетерпеливый!
— Тебе не придется демонстрировать свое коварство. Я все решу сама.
— Какая ты у меня самостоятельная девочка!
— Да, я такая…
Она так и не смогла ничего рассказать мужу. Каким-то шестым чувством Егор сам догадался о ее беременности и понял все по-своему. Она давно не видела мужа таким счастливым.
Он завалил ее подарками. Он накупил кучу вещей еще не рожденному ребенку. Он строил планы на будущее…
Как она могла рассказать правду, нанести удар в тот самый момент, когда он максимально уязвим? Она дала себе новый срок — неделя.
Через неделю Егор срочно улетел в Германию, на целый месяц.
Лика снова получила отсрочку…
* * *
Ее мальчик улетел. Пришло время действовать. Первым делом она наняла частного детектива. Просто выбрала первое попавшееся в газете объявление и позвонила по одному из указанных телефонов. Важно узнать, с кем эта негодяйка изменяет ее мальчику.
На сбор информации ушла неделя. Теперь она знала. Теперь она больше не верила ни в любовь, ни в дружбу…
Любимая жена Егора изменяла ему с его лучшим другом.
Как низко! Как мерзко!
Эти двое заслуживали наказания…
Ее план был хлипким и в некотором смысле даже опасным. Если бы было больше времени, она придумала бы что-нибудь более надежное, но времени не оставалось. Насколько позволяли сроки, она изучила маршрут жертвы, его привычки. Теперь она думала о нем не как о человеке, а именно как о жертве.
Она выбрала этот участок дороги не случайно: узкий, большой скорости не разовьешь, рядом лес, кустарник, место тихое, безлюдное. Идеальное место.
Она провела в засаде целый день. Знакомый по отчетам частного детектива джип появился к вечеру. Она была готова. Юбка до пят, допотопная синтетическая кофта, на голове ситцевый платочек, в руках корзинка с грибами. Бабушка — божий одуванчик. Что с такой взять? Зачем такую бояться?..
Перекрестившись, она бросилась под колеса джипа…
Было очень больно. Кажется, она даже потеряла сознание, потому что, когда очнулась, оказалась уже внутри пахнущего кожей и одеколоном салона.
…Он был еще молодым, даже моложе, чем на фотографиях. Растерянное лицо, испуганный взгляд.
— Бабушка, вы как?
Она молчала, всматривалась в его лицо — ничего порочного, мальчишка как мальчишка… Как такого убить?..
— Бабушка, что же вы по сторонам не смотрите? Я же вас чуть не задавил! В самый последний момент притормозил. Что у вас болит? Может, вас в больницу отвезти?
Было так легко попасть под его обаяние. Ни к чему ей это…
Она со стоном села, ощупала кости — кажется, все цело. Сильно болели бок и голова, но это не беда. Она сделает то, что должна, и все сразу пройдет.
— Бабушка, вы только не молчите. Если что надо, говорите сразу. Как вы себя чувствуете?
— Хорошо.
— Ну, слава богу! А то я чуть инфаркт не получил от страха, пока вы без сознания были. А я же еще молодой, мне инфаркт… — Он ойкнул и замолчал, перевел удивленный взгляд с нее на нож с наборной ручкой.
На лезвии ножа была кровь…
— Бабушка…
— Да, внучек?
— Что это вы…
Больше он ничего не сказал…
Она ничего не чувствовала: ни горечи, ни радости. Сняла с головы платок, протерла все, до чего могла дотронуться в этой пахнущей кожей и одеколоном машине. Завернула в платок нож, выбралась на дорогу, подобрала на обочине корзинку и нырнула в кусты. В лесу, километрах в двух от места, выбросила окровавленный платок, присыпала его листвой и ветками, Скоро пойдут дожди, и тряпица сгниет… От ножа избавляться не стала — хорошая вещь, полезная, — положила его на дно корзинки, прикрыла грибами. Пока шла к электричке, собрала еще грибов. Вечером можно нажарить их с картошкой. Славный будет ужин.
* * *
О том, что Стриж погиб, Лика узнала от Серебряного. Заскочила в офис на минутку, чтобы по поручению мужа передать какие-то документы…
…Она сидела на диване в кабинете Серебряного и тупо смотрела, как он мечется из угла в угол, отдает по телефону какие-то распоряжения, беспрестанно курит. А потом его голос стал глуше, запах дыма гуще, кабинет поплыл…
— …Ну что же вы, Иван Матвеевич? — услышала она женский голос. — Девочка беременна, а вы дымите как паровоз.
— Господи, Анна! Откуда мне знать, что она беременна?! — Голосу Серебряного был виноватый и сердитый одновременно. — Мне Егор ничего не говорил.
— Так это ж невооруженным взглядом видно, дайте воды.
Она открыла глаза. Может, ей все примерещилось? Может, со Стрижом все в порядке? Господи, ну сделай так, чтобы все это оказалось лишь страшным сном!
А потом она увидела лицо Серебряного, и надежда растаяла.
— Лика, ты прости меня, болвана. Я сейчас ни о чем не могу думать, — он вымученно улыбнулся.
Она знала, что Серебряный тоже страдает. Стриж был ему почти братом.
— Кто его убил, Иван?
— Не знаю, — он со свистом втянул в себя воздух — но я узнаю…
— Как это случилось? Как он… погиб?
— Его ударили ножом. Лика, я скажу Степану, чтобы он отвез тебя домой. — Серебряный помог ей встать на ноги.
— Анжелика Станиславовна, а зачем вы приезжали? — спросила Аннушка, секретарша Серебряного.
— Что? — В голове был туман. Она напрочь забыла, зачем приезжала в офис. Кажется, нужно что-то передать Серебряному… вот эту папку…
— Тут документы, Егор сказал, что…
— Хорошо. — Он не дал ей договорить, забрал папку, положил на стол. — Аннушка, позвони Степану.
— А можно мне, — она никак не могла решиться, — можно мне его увидеть?
— Лика, езжай домой, — мягко сказал Серебряный.
Как же она ненавидела его в тот момент! За то, что из-за собственной боли он не замечает ничего вокруг, за то, что лишает ее последней возможности побыть со Стрижом наедине. Она ненавидела и себя. За свою извечную трусость, за неспособность принимать решения…
* * *
…Серебряный не сводил взгляда с зажигалки. Если броситься на Егора прямо сейчас, успеет тот высечь искру? По всему выходило, что успеет. Пока он преодолеет разделяющее их расстояние, на Маше загорится одежда. Пока он будет разбираться с Егором… Он боялся подумать, что может случиться за это время. Он не знал, что делать, как остановить этот кошмар. Собственное бессилие было хуже страха.
Надо как-то отвлечь Егора, заставить хоть на мгновение забыть про эту чертову зажигалку…
— Лика написала мне письмо, — тихо сказал он. — В нем — вся правда. Хочешь прочесть?
— Какое письмо? — Глаза Егора вспыхнули.
— Оно у меня в кармане. Я достану?
— Доставай! Только медленно, без глупостей. — Егор поднес зажигалку к Машиным волосам.
— Не волнуйся, никаких глупостей, — Серебряный очень медленно сунул руку в карман пиджака, нащупал конверт. — Только не волнуйся.
— А кто сказал, что я волнуюсь? Я уже не волнуюсь. Это ты волнуешься. Давай сюда письмо!
Серебряный достал конверт.
— Положи на журнальный столик, медленно. А теперь отойди к дальней стене. Давай, давай!
Это было совсем уж плохо. Теперь их разделяло метров пять, а это дополнительные мгновения. Когда придет время действовать, счет пойдет как раз на эти мгновения. И до входной двери далеко. Теперь между ним и дверью — Егор.
Серебряный еще не знал, зачем ему дверь, но интуитивно желал, чтобы путь к отступлению был свободен.
— Я сказал, отойди к стене! — повторил Егор.
Серебряный подчинился, у него не оставалось другого выхода.
— Что в письме?
— Прочти, и узнаешь.
Сейчас его единственными союзниками были время и фактор внезапности. Больше рассчитывать не на кого.
* * *
Прошло полгода, а убийцу Стрижа так и не нашли. Все эти месяцы Лика провела в страхе. Она так и не рассказала мужу про свою измену. Трусиха, предательница…
Кому нужна правда? Стрижа нет, а ей с ребенком нужно как-то жить.
Страшные догадки появились позже, спустя месяц после похорон. Егор изменился, замкнулся в себе. Сначала она думала, что это из-за смерти Стрижа. Думала — переживает, так же, как Серебряный, оплакивает потерю. А потом поняла — дело не в Стриже, дело в ее беременности. Егор больше не говорил о ребенке. Точно и не было никакой беременности. Отчего вдруг такое равнодушие?
Он знает?
Знает и молчит, ничего не предпринимает?
Это так на него не похоже. Егор ни за что не оставил бы измену безнаказанной…
А может, он и не оставил? Может, наказал главного виновника?..
Лике даже думать об этом было страшно, но она заставляла себя думать, В день совершения убийства Егор был в Германии. Она это знала точно, этому была масса подтверждений, Значит, он не причастен? Или все-таки причастен? Не обязательно все делать своими руками, достаточно нанять исполнителя…
Нет, Егор не такой. Он не стал бы посвящать в свои личные дела посторонних. Он привык решать проблемы самостоятельно. Или она ошибается?
Господи, пусть бы она ошибалась! Потому что в противном случае их со Стрижом ребенку угрожает опасность. Егор не станет терпеть рядом с собой ублюдка, доказательство неверности жены.
Лика так и не решила до конца, причастен муж к убийству Стрижа или нет. Но теперь каждый день она ложилась спать и просыпалась с чувством выматывающего, лишающего последних сил страха. Паника и ужас росли вместе с ребенком в ее животе. Это было похоже на паранойю, требовалось что-то делать. Если бы только знать, что…
Несколько раз она пыталась рассказать все Серебряному, переложить этот непосильный груз на его плечи, но останавливалась в самый последний момент.
Никому нельзя доверять. Пора взрослеть. Пора учиться принимать самостоятельные решения.
Вторую половину беременности она чувствовала себя очень плохо, поэтому, когда гинеколог сказал, что есть угроза преждевременных родов, почти не испугалась, внутренне уже готовилась к чему-то подобному. Испугался Егор. Она посчитала это добрым знаком, а потом поняла, что волнуется он исключительно за нее. О ребенке ее муж даже не вспомнил.
— Сейчас мы поедем в одну частную клинику. Там очень хорошие врачи и соответствующий уход, я узнавал.
— Нет. — Она не хотела иметь ничего общего с частной клиникой и врачами, услуги которых будет оплачивать ее муж. Лучше уж обычный роддом.
— Отказываешься? — Егор казался удивленным. — Ты в своем уме, Лика?!
— Не хочу, — упрямо повторила она. — Не хочу в частную клинику.
— А куда ты хочешь?
— В обычный роддом.
— Но почему, черт возьми?!
— Хочу, и все. Считай это моей блажью.
Впервые в жизни она настояла на своем.
Егор, кажется, обиделся, на следующий же день улетел в Германию по «неотложным» делам. Готовил себе новое алиби?..
Ей повезло с соседкой по палате. Они как-то сразу нашли общий язык. Соседку звали Машей. Она тоже «сохранялась», ее тоже никто не навещал.
У них и роды начались почти одновременно. Только она рожала сама, а Маше делали кесарево сечение. Только у нее родился живой мальчик, а у Маши — мертвый…
Это было невыносимо тяжелое решение. Один бог знает, чего оно ей стоило. Егор не успокоится никогда, никогда не простит. Что будет с ее мальчиком? Где гарантия, что с ним ничего не случится?
Она повзрослела. Пора перестать прятаться за чужие спины. Пора делать выбор. Она должна поступить правильно. Пусть даже в ущерб своим материнским инстинктам…
Маша славная. Ее мальчику будет с ней хорошо и безопасно. А Лика всегда останется рядом, сделает все возможное и невозможное, чтобы уберечь своего ребенка от беды…
Она действительно совершила невозможное.
Уговоры, мольбы, деньги… у нее был собственный счет в банке. Этого хватило…
От проведенной в ту ночь рокировки выигрывали все: и дежурный персонал, и Маша, и малыш. Теряла только она одна…
* * *
Все-таки есть справедливость на этом свете! В наказание за свои грехи эта мерзавка родила мертвого ребенка. Теперь Егорушке станет легче, а ей самой не придется думать, как избавить сына от дополнительных страданий. Все решилось само собой. Может, теперь жизнь наконец наладится?
В глубине души Лидия Степановна понимала, что ничего не наладится — слишком глубока рана, нанесенная ее мальчику. Конечно, было бы просто замечательно, если бы Егор прогнал взашей свою негодную жену, нашел себе порядочную женщину, пусть бы даже и с ребенком. Но это всего лишь мечты. Он никогда не бросит Лику. Его любовь к ней похожа на неизлечимую болезнь. Она будет медленно разъедать его изнутри, лишать сил. А ей, матери, придется молча наблюдать, как мучается ее единственный сын. Она ничем не сможет ему помочь.
Да и примет ли он от нее помощь? Она ничего не рассказывала о том, каким образом решала его проблемы. Она не рассказывала, он не спрашивал, но оба знали правду…
Полгода они жили относительно спокойно, а потом Егор снова замкнулся в себе. Он по-прежнему навещал мать почти каждый день и с каждым разом становился все мрачнее. Она ждала, что сын сам расскажет о том, что его тревожит, но он молчал, и однажды она не выдержала. Они сидели в садике под яблоней: она вязала, он курил.
— Сыночек, что-то случилось? — спросила Лидия Степановна, не отрывая взгляда от спиц.
— Не знаю, мама. Кажется, случилось.
— А ты мне расскажи. Вместе подумаем. Вместе оно ведь лучше.
Сын отшвырнул недокуренную сигарету, носком ботинка втоптал ее в землю.
— Мне кажется, она меня снова обманула.
— О господи! Да сколько же это будет продолжаться?!
— Ты не поняла, мама. Лика больше мне не изменяет. Это совершенно точно.
— Тогда что?
— Она ведет себя странно.
— Она всегда такой была, Егорушка. Просто ты не хотел этого замечать.
— Нет, я о другом. Мне кажется, что тот ребенок, которого она родила от… в общем, я думаю, ребенок не умер. Она снова обвела меня вокруг пальца, отдала ребенка другой женщине…
— Странно это как-то, сынок. Зачем ей?
— А затем, что она не дура, давно сопоставила факты. Хоть мы об этом никогда не говорили вслух, думаю, она понимает, что я в курсе ее… похождений.
— Ну, понимает, и что?
— Мама, я этого ублюдка ненавижу!
— Какого?
— Ее ребенка. Как подумаю, чей он сын, волком выть готов, Да попадись он мне только на глаза… страшно подумать, что бы я с ним сделал. А Лика все это чувствовала, понимала, что однажды я не смогу сдержаться. Уж не знаю как, но она подстроила эту историю с мертворожденным младенцем. Просто чтобы я успокоился. А сама отдала ребенка…
— Не знаю, Егорушка. Уж больно это странно.
Егор закурил новую сигарету, посмотрел сначала на небо, потом на носки своих ботинок и только после этого продолжил:
— Еще в роддоме моя жена познакомилась с женщиной. Ее зовут Мария Литвинова. Она мать-одиночка, растит полугодовалого ребенка. Я считаю, что этот ребенок — сын Лики.
— Почему ты так считаешь? — Она отложила вязание, внимательно посмотрела на своего мальчика.
— Лика слишком быстро успокоилась после смерти ребенка. Я ни разу не видел, чтобы она плакала. Зато она почти не вылезает от этой Литвиновой. Неспроста это все.
— Перестань, Егор, это же объяснимо. Эта… твоя жена потеряла ребенка, а у ее новой подруги есть малыш. Для женщины естественно привязываться к детям, пусть даже чужим.
— Нет, — упрямо повторил сын. — Я считаю, что Лика подкупила эту Литвинову.
— Егор, ты сам себе перечишь. Ты же сказал, что твоя жена познакомилась с подругой в роддоме. А в роддом, сынок, поступают только будучи беременными. Если даже предположить, что твоя жена отдала сына, то у этой Литвиновой должно сейчас быть сразу два ребенка: свой собственный и Ликин. Так?
— Не знаю, — Егор надолго задумался. — Все равно что-то тут не так. Лика в этом мальчишке души не чает, подарками заваливает, с мамашей его по телефону каждый день болтает.
— Сам же сказал, что они подруги.
— Подруги! Да у Лики отродясь не водилось никаких подруг! Я был ее единственной подругой.
— Все меняется, мой мальчик. Люди тоже меняются.
— И изменяют…
— Прости.
— Ничего, мама. Я уже начинаю привыкать.
— Не думай об этом, сынок.
— Не могу не думать. Я от этих мыслей скоро с ума сойду.
— А узнай-ка все про эту Марию Литвинову, — сказала она после долгих раздумий. — Всю подноготную узнай, ты же можешь. Была ли она беременна? От кого? Куда делся ее хахаль? С кем она сейчас живет? Где ее родственники?
— Зачем?
— Узнай сначала, а потом я тебе расскажу.
Через неделю перед ней лежало подробное досье на Марию Андреевну Литвинову двадцати пяти лет от роду.
В жизни девчонки не было ничего примечательного, заурядная такая жизнь. Лидию Степановну заинтересовали только несколько пунктов.
Пункт первый: Литвинова действительно была беременна и родила сына.
Пункт второй: отец ребенка, сожитель Литвиновой Антон Петрович Погорелов, бросил любовницу, как только узнал о ее беременности.
Пункт третий: оба, и Литвинова, и Погорелов, не были коренными москвичами. Первой квартира досталась после смерти бабки, а у второго вообще не имелось жилплощади. Родственники обоих жили в глухой провинции и в столицу не наведывались.
План родился за ночь. Он был прост и гениален одновременно. Судя по досье, Литвинова — девушка простодушная и наивная. В противном случае она не стала бы терпеть рядом с собой бабника и прощелыгу Погорелова. Втереться в доверие к такой простодушной окажется несложно, во всяком случае. Лидия Степановна на это надеялась. Она поживет рядом с девчонкой, осмотрится, понаблюдает за ситуацией изнутри, а там видно будет.
— У меня к тебе просьба, — сказала она сыну.
— Все, что захочешь, мама. — Егор смотрел на нее со смесью надежды и недоверия.
— Погорелова нужно убрать из Москвы. Сделаешь?
— Легко. Можно предложить ему работу в нашем питерском филиале. Он же компьютерщик…
— Хорошо. Тебе хватит месяца?
— Да. Что ты надумала, мама?
— Мне скучно, сынок, — она загадочно улыбнулась. — Я старая женщина, и мне скучно. Я решила развлечься, поиграть в частного детектива.
— Ты уверена, мама?
— Хуже ведь никому от этой затеи не будет. — Она погладила сына по голове. — Назовусь бабкой Погорелова, поживу там, осмотрюсь.
— Это опасно.
— Что — опасно? Ты бы стал подозревать семидесятилетнюю старуху?
— Ты еще не старая, мама.
— Неважно, — она нетерпеливо махнула рукой. — Ты же хочешь знать правду?
— Хочу.
— Я узнаю для тебя эту правду. Только давай начистоту, сынок. Если мальчик на самом деле окажется ребенком твоей жены, как ты поступишь?
Егор побледнел, надолго замолчал. Она терпеливо ждала. Ей было важно знать, чего хочет ее сын.
— Если я буду знать, что ребенок этого подонка топчет землю, мне станет очень тяжело жить, — сказал он наконец.
— А если ты будет знать, что он лежит в сырой земле, тебе станет легче?
Он снова надолго замолчал, а потом тихо сказал:
— Да.
Вот и все. Каждый из них сделал свой выбор. Пришло время действовать…
Она была права — та девочка, Маша Литвинова, оказалась наивной и простодушной. Она с ходу поверила всем россказням. Это выглядело так, словно бедняжка только и ждала, чтобы ее кто-нибудь обманул. Глупая, неосторожная девочка.
Был еще пес. Пса надо было опасаться больше, чем его хозяйки, у животных развита интуиция, они чувствуют зло. Но пес оказался под стать своей хозяйке, глупым и простодушным, даром что ротвейлер.
А ребенок?..
Мальчик как мальчик. Красивый, крепкий малыш. Сразу и не скажешь, на кого он похож и чей он ребенок. Время покажет.
Егор говорил что-то о генетической экспертизе. Как только у нее выдастся такая возможность, она возьмет материал для этой самой экспертизы, а пока торопиться некуда. Нужно пообвыкнуться, осмотреться.
Ей хватило месяца, чтобы понять — Маша любит мальчика больше жизни. Ни за какие деньги невозможно симулировать материнскую любовь. Она сама мать, она это знает, как никто другой.
А еще Маша с сыном живут крайне бедно. Спрашивается — куда она дела полученные на воспитание ребенка деньги? Опять нестыковка.
Она уже собиралась отказаться от своего плана, когда в Машиной квартире появилась Лика…
Это было невероятно, но обе женщины смотрели на мальчика таким взглядом, который бывает только у родной матери. Что же это такое? Получается, прав Егор? Нет, надо остаться и понаблюдать. Рано или поздно эта негодяйка чем-нибудь себя выдаст и правда выплывет наружу. Время терпит. Ей некуда спешить. И потом, есть своя прелесть в такой вот незатейливой, суетливой жизни.
Глупая Машка, кажется, уже успела к ней привязаться. И пес, и мальчишка…
Мальчишка. Она будет считать его Машиным сыном, пока не появятся стопроцентные доказательства обратного. Так проще. Так она себя ничем не выдаст.
И вот еще что, нужно что-то делать с Погореловым. Машка, похоже, до сих пор его не забыла. А вдруг ей захочется с ним пообщаться или ему — повидаться с сыном? Что тогда?
Нет, Погорелова нужно убрать. Ссылка в Петербург — это слишком ненадежно. Если он решит вернуться, все пойдет насмарку.
Она устранила эту проблему во время одной из своих ежемесячных «поездок за пенсией». Погорелов умер мгновенно. Жалеть его не за что. Машка должна быть ей благодарна…
Через три месяца Маша устроилась на работу. Оставила Ваньку на попечение заботливой бабки. А она и опекала, и заботилась. К Машке у нее не было никаких счетов. Девчонка ей даже нравилась. Хорошая девчонка, хоть и наивная. А быть бабушкой, оказывается, так здорово. Намного интереснее, чем она думала. Как жаль, что у Егора не может быть детей.
Машка работала с утра до вечера секретаршей Серебряного, а ей врала про какой-то компьютерный отдел и начальника-зверя. Глупая девочка. Егор давно ей все рассказал — и про секретаршу, и про зверя-начальника. Машка врала, потому что считала ее пуританкой, кажется, она даже немного ее побаивалась. Лидия Степановна сознательно выбрала образ «старушки старой закалки», и пуританству ее имелось разумное объяснение.
Татуировки — последствие жизни на зоне. Она слишком поздно вспомнила про татуировки на руках и груди. Теперь приходилось даже в жару ходить в наглухо застегнутом платье с длинными рукавами. Вот так-то! А Машка считала, что баба Тоня — завернутая на целомудрии старая перечница.
Время шло, Егор начал нервничать. Они виделись теперь очень редко. Связь поддерживали с помощью мобильного телефона. У нее был простенький «Сименс». Она держала его выключенным, прятала в своих вещах и включала только тогда, когда Машка уходила на работу Она не хотела попасться на ерунде.
Сын торопил, ему надоело ждать. Он хотел знать правду. Она тоже хотела знать правду, но считала излишнюю поспешность вредной.
Егор дал ей адрес, по которому она должна была отвезти ребенка, чтобы у того взяли анализы. Казалось бы, что сложного? Машка на работе, бери дите и вези его в клинику. Но это только на первый взгляд. Если Ваньку станут колоть, останутся следы. Что она скажет Машке, как объяснит следы уколов? Нет, нужно выбрать подходящий момент, дождаться каких-нибудь прививок или плановых анализов и тогда уже все сделать под шумок, чтобы комар носа не подточил.
Перед Новым годом Ванька заболел воспалением легких, и его с Машей положили в больницу. Две недели Лидия Степановна была предоставлена сама себе и как-то однажды поймала себя на мысли, что скучает. Даже не конкретно по Машке и ее пацаненку, а в принципе по такой вот нормальной жизни. Как жаль, что у нее не будет собственных внуков…
Ванька выздоровел, они с Машей вернулись домой. Через месяц ребенка нужно было везти на контрольные анализы, но вечно занятая Машка вдруг пожелала сделать это сама. Лидия Степановна не стала настаивать. Сама так сама. Куда спешить?
А потом у Машки случился служебный роман. Глупая девочка считала, что баба Тоня не видит ничего дальше своего носа. Можно подумать, трудно догадаться, что это за «сверхурочная работа».
Бедная девочка. Нашла с кем связаться! А Серебряный, паразит, искалечит девчонке жизнь и даже не заметит. Как бы ей намекнуть потактичнее?
Впрочем, какие уж тут намеки? Она же, баба Тоня, простая и недалекая, она же ничего не видит дальше своего носа…
Ладно, она пока просто понаблюдает.
Она оказалась права — «служебный роман» закончился так же внезапно, как и начался. Машка плакала по ночам и продолжала считать, что баба Тоня ни о чем не догадывается.
Пока Маша зализывала раны, женщина приступила наконец к делу Ваньку нужно было везти на прививку. По пути в поликлинику они заехали по указанному Егором адресу…
Странно, но она оказалась не готова к правде. Егор не ошибся — Ванька не был Машиным сыном. Как такое могло случиться? Она ничего не понимала.
Если Ванька не Машин сын, тогда где же ее родной ребенок?
Вопросы, вопросы…
Что ей до Машкиного ребенка? Она выяснила все, что было нужно, пришло время действовать…
Мальчонку жалко. Говорят же, сын за отца не ответчик. Егор не прав. Наказывать надо не пацаненка, а его беспутную мать. Это она во всем виновата.
Эх, ее бы воля…
Но у Лидии Степановны не было своей воли. Она должна защищать интересы сына, а сын хочет, чтобы доказательства неверности его жены были уничтожены.
Мальчонку придется убрать…
Что ей еще один смертный грех?..
Машку жалко. Хорошая девочка, пусть и наивная. Ничего, она еще молодая. Поплачет и успокоится. Нарожает еще детишек.
Развязку ускорила сама же Машка — полезла с опасными вопросами про Погорелова. Тут, как ни крути, пришлось действовать…
— …Ой, баба Тоня! Это игушка? — Ванька зачарованно рассматривал наборную рукоять ножа.
— Да, внучек, это такая игрушка…
* * *
— …Ты спрашивал, как Лика и твоя мать оказались в одном месте, — Серебряный покосился на приоткрытую дверь, — прочти письмо своей жены и все поймешь.
— Ловко, Серый. — В глазах Егора плескалось безумие. — Думаешь, я ничего не понимаю? Пока я буду читать, у тебя будут развязаны руки.
— Тогда как ты узнаешь правду?
— А я уже знаю правду.
— Ты знаешь только часть правды. — Серебряный старался не смотреть на дверь.
— А мне достаточно! Что ты можешь добавить?
— Я могу рассказать тебе, что делала Лика в доме твоей матери.
— Попробуй, но учти, Серый, — Егор криво усмехнулся, — если мне не понравится твоя правда, я превращу твою подружку в фейерверк.
Едва слышно скрипнула дверь…
— Лика знала, что у тебя есть мать, — сказал он громко, стараясь, чтобы его голос заглушал посторонние звуки.
— Этого не может быть!
— Может! Ты же поддерживал связь с матерью по телефону. И ты называл ее мамой. А Лика услышала и при первом же удобном случае просмотрела твою электронную записную книжку и нашла телефонный номер.
— И?
— И когда пропал мальчик, она решила, что ты к этому причастен. Тебя не было в городе, ты уехал в Питер, и Лика подумала, что если поговорить с твоей мамой, то та сможет помочь. Сможет повлиять на тебя, уговорить не причинять зла ребенку.
— Откуда ты знаешь, что подумала моя жена? — голос Егора сорвался на крик.
— Успокойся! Я знаю это из письма Лики, того самого, которое ты так боишься прочесть. Лика позвонила твоей матери, они договорились о встрече, а дальше… Твоя жена и представить себе не могла, с кем ей предстоит встретиться. А твоя мать ненавидела Лику…
— Это неправда! Мама любила Лику!
— Это ты ее любил, а твоя мать любила тебя. И она решила, что без Лики тебе будет лучше!
— Нет!
— Да! Я ничего не выигрывал от смерти твоей жены и твоей матери! Они обе были нужны мне живыми. Кто-то из них обязательно знал, где ребенок!
— Нет! Нет! Нет! — кулаком, как маленький мальчик, Егор вытер слезы. — Она мне обещала… Они обе мне обещали… Ты врешь! Выкручиваешься, выгораживаешь себя. Это ты их убил!
— Егор, прочти письмо!
— Прочту! Обязательно! Потом… — Он медленно поднес зажигалку к Машиному лицу. — Что-то холодно, тебе не кажется?..
Все произошло за считаные мгновения, которые показались Серебряному вечностью. Медлить было нельзя, он рванулся вперед. Но его опередили…
Тайсон, полуживой, истекающий кровью, мертвой хваткой вцепился в ногу Егора.
Вот он — фактор внезапности.
Егор вскрикнул, удивленно посмотрел на пса, терзающего его ногу.
— Что за?..
Серебряному хватило времени. Тай подарил ему недостающие мгновения…
Удар пришелся Егору в челюсть. Что-то хрустнуло. Егор взвыл. Зажигалка упала на пол, в лужицу бензина…
Это был неравный бой: двое на одного. Но Серебряного не мучили угрызения совести, он защищал свою женщину.
Егор плашмя упал на пол. Тай пополз следом, оставляя на паркете кровавый след. Он защищал свою хозяйку…
Они воевали, а женщина, из-за которой лилась кровь, с безучастным лицом сидела в кресле. Она даже не была свидетелем их боя… она находилась где-то далеко…
— Все, Тай! Хватит! — Серебряный попытался оттащить пса от неподвижно лежащего тела. — Отпусти его, Тайсон!
Пес посмотрел на него умными, человечьими глазами и, не разжимая челюсти, тихо рыкнул.
Он так и умер со сжатыми челюстями, не выпуская врага. Хороший пес…
Серебряный погладил мертвого Тайсона по голове, отдавая дань уважения погибшему в бою партнеру, подошел к Маше.
— Маша!
Она не отвечала, смотрела сквозь него.
— Маша! — Серебряный встряхнул ее за плечи.
За спиной послышался шорох…
Он слишком поздно вспомнил про зажигалку и про то, что Егор в прошлом тоже был гладиатором, а гладиаторы никогда не сдаются…
Язычок пламени лизнул бензиновую лужу. Огненные ручейки вскарабкались по одежде Егора, побежали к Машиным ногам. Пропитанная бензином юбка вспыхнула мгновенно. Огонь и боль вывели Машу из ступора. Она закричала…
Серебряный бросился сбивать пламя, сначала голыми руками, потом своим пиджаком. Подхватил Машу на руки, вынес на улицу. За спиной уже набирало силу пламя. Высохший за лето дом занялся мгновенно.
Поливочный шланг лежал на газоне. Только бы была вода!
Серебряный крутанул вентиль, в трубах загудело, из шланга вырвалась струя…
Маша ничком лежала на газоне, от обгорелых лохмотьев, в которые превратилась ее одежда, шел пар.
— Маша? — Серебряный посмотрел на ее обожженные ноги. Ожоги поверхностные. Все заживет, даже следов не останется. Его собственные руки тоже ныли. Серебряный рассеянно глянул на покрытые волдырями ладони. Это тоже ерунда.
— Машенька!
Она была в сознании, смотрела на него своими ярко-зелеными глазами и силилась что-то сказать.
— Тай? — догадался Серебряный.
Она молча кивнула.
— Я попробую…
У него ничего не вышло. Из распахнутой двери вырывались языки пламени.
— Девочка, — он обнял Машу обгоревшими руками. — Он уже был мертв. Ему уже не больно.
— И Ваньке уже не больно… — По ее лицу катились слезы…
Бедная девочка…
А он обещал вернуть ей сына…
Обещал и не сдержал обещания…
* * *
Прошел месяц. Их раны зажили. Физические. А что делать с ранами душевными, Серебряный не знал. Он забрал Машу к себе, он не отходил от нее ни на шаг: лечил, кормил, как маленькую, с ложечки, разговаривал с ней, уговаривал…
А она молчала, покорно терпела неумелые проявления его любви и молчала.
Днем молчала, а ночами заходилась криком: звала сына, звала Лику и никогда не звала его…
Его жизнь превратилась в ад. Из-за чувства вины, из-за страха за Машу он не мог ни есть, ни спать, ни работать. Ему тоже снилась Лика, почти каждую ночь. Лика сердилась. Он никогда не видел ее такой сердитой. Она что-то говорила ему, но, когда наступало утро, Серебряный помнил только одно — имя.
Элеонора…
Он знал, почему не может успокоиться Лика. Он знал, почему молчит Маша.
Тело мальчика так и не нашли.
Серебряный поставил на уши всю полицию. Люди Щирого каждый день прочесывали Москву.
Ничего. Никаких следов.
Душа Лики не успокоится…
Маша будет продолжать молчать…
А его будут мучить кошмары…
Есть еще работа, которую он забросил на целый месяц. Есть дела, которые требуют его личного присутствия. И есть Маша, которую страшно оставлять одну…
На помощь пришла Аннушка. Он сидел за рабочим столом и тупо выводил в ежедневнике одно-единственное слово — «Элеонора».
Лика хотела, чтобы он встретился с Элеонорой. Сегодня утром он наконец понял это.
— Иван Матвеевич, — Аннушка неодобрительно покосилась на доверху заполненную окурками пепельницу, которую вымыла всего пару часов назад, — я тут подумала, хотите, я побуду с Машей, пока вы на работе? Я же вижу, что вы волнуетесь.
— Присядь, Анна. — Он закурил очередную сигарету.
Аннушка послушно села, сложила пухлые руки на коленях.
— Мне нужно поговорить с кем-нибудь… — Серебряный запнулся. Все это попахивало чертовщиной: и его «вещие» сны, и редкое имя Элеонора. В его окружении не было ни одной женщины с таким именем. Но сейчас он готов был поверить во что угодно, только бы найти мальчика…
— Я слушаю вас, Иван Матвеевич, — сказала Аннушка очень серьезно.
— Может, мой вопрос покажется тебе странным. — Серебряный глубоко затянулся сигаретой. — Скажи, имя Элеонора тебе ни о чем не говорит? Ну, может, Маша при тебе упоминала о женщине с таким именем?
Аннушка отреагировала на его вопрос неожиданно бурно: сначала побледнела, потом пошла красными пятнами, а потом разрыдалась.
Серебряный растерянно смотрел на плачущую секретаршу и не знал, что делать.
— Это моя вина, — всхлипнула Аннушка. — Это я потащила Машу к той женщине.
— К какой женщине? Анна, прекрати немедленно реветь!
— К ясновидящей, Элеоноре. Она мне в свое время очень помогла, вот я и подумала, может, она и Маше… — Аннушка вытерла заплаканное лицо носовым платком, испуганно посмотрела на Серебряного. — Когда Ванюшка пропал, мы с Машей поехали к этой Элеоноре. Я думала, она поможет, а она…
— Что — она?!
— Она нас даже слушать не стала, посмотрела на Машу и говорит: «Твой ребенок умер». С Машей тогда истерика случилась… — Аннушка снова разрыдалась.
Серебряный встал из-за стола, осторожно погладил женщину по голове.
— Что она еще сказала?
— Кажется, больше ничего. Нет, постойте! Я хотела дать ей денег, а она сказала, что мы к ней еще придем, тогда и расплатимся.
— Анна, а ты помнишь дословно, что та женщина сказала про ребенка?
— Ну да…
— Повтори.
— Она сказала: «Твой ребенок умер».
— Поехали!
— Куда?
— К Элеоноре.
— Зачем?
— Поговорить…
Двери им открыла девушка, худенькая, невзрачная, болезненно бледная. Она скользнула по их лицам равнодушным взглядом, сказала хриплым, точно ломающимся голосом:
— Элеонора вас уже ждет.
Аннушка шагнула было через порог…
— Только его. — Девушка бросила быстрый взгляд на Серебряного. Кажется, глаза у нее были разноцветными.
— Аннушка, останься в машине, — попросил он.
Она послушно кивнула, кажется, даже обрадовалась.
— Пойдемте со мной.
У нее действительно были разноцветные глаза: один синий, второй изумрудно-зеленый. А взгляд… Серебряному показалось, что девушка видит его насквозь, такой у нее был взгляд.
— Как вас зовут? — спросил он.
— Селена. — По ее лицу пробежала рябь, разноцветные глаза вдруг потемнели, стали почти черными. Или это ему так показалось?
— Она молчит, ваша женщина? — спросила она.
— Молчит, — согласился он.