Глава 22. Он

Забираясь за руль, я понимаю, что так и забыл свою рубашку под потолком в клубе. Я жду Яну, потому что она отказалась покидать комнату вместе со мной, чтобы не плодить слухи. Ей это важно, и я не спорю. Пока во всяком случае. Так что я молча выслушал ее доводы из разряда, что подвозил я ее раза три-четыре за всё время, что не выходит за рамки, ведь парни из охраны нередко ленятся искать развлечений на стороне, и можно дальше делать вид, что между нами ничего нет.

— Вот и я, — Яна садится рядом и бросает набитый пакет на заднее.

На ней снова тот мужской плащ.

— Он твой?

— Плащ? Да, а что?

— Он совсем чуть-чуть велик тебе.

— Мне нравится.

И она тянется к карману, из которого достает смятые купюры и протягивает их мне.

— Первый гонорар, — улыбается Яна. — И дама довольна.

— Заканчивай, — я оставляю руки на руле, не реагируя на ее жест.

— Деньги должна взять я?

Черт… Я когда-нибудь пойму, что происходит у нее в голове? Я не знаю, что ответить, чтобы не запустить там очередную непонятную мне цепную реакцию, но не хочу брать эти деньги.

— Ты всё так усложняешь, — я все же вытягиваю купюры из ее ладони, — буквально всё.

— Как раз наоборот. Я боюсь запутаться.

— Ты мнительная и недоверчивая.

— А ты добрая фея, да.

Она говорит спокойно или даже как-то отстраненно, будто речь идет не о нас, а о посторонних. Но мне на мгновение кажется, что мне отвесили пару оплеух. Новая жизнь быстро научила меня анализировать каждую интонацию и черточку. И я прекрасно понимаю, что значит плащ на ее плечах. Мужской плащ в этом мужском жестоком мире. Да, я читаю и высчитываю ее, потому что уже не умею по-другому. Только Яна явно из той же породы.

— Эта тачка в двенадцать в тыкву не превратится, — произношу я.

— Еще посмотрим.

Она поворачивает голову и ловит мой взгляд, хитро прищурив глаза. Смотря в ее глубокие живые глаза, я не могу ответить на простой вопрос — кто она? Кто она для меня? Попутчик в машине, чтобы не свихнуться от тишины? А тишина здесь грязная и тревожная, потому что завтра может случиться дерьмо на любой вкус. Без попутчика никак…

Или она мягкий пластилин? Яна колется и царапается, но раз за разом поддается, уступая мне. Это пьянящее чувство контроля сшибает с ног, особенно после затяжных смен, которые до хруста зажимают в тиски чужих целей. Я могу помочь ей и могу дать забыться. Пусть через секс. Я знаю ее тело лучше, чем ее мысли. Знаю, как она выгибается и содрогается от наслаждения, и как ее тело откликается на малейшую мою ласку.

Она словно позволяет себе быть уязвимой рядом со мной, проигрывает собственным уговорам и снимает одежду и вместе с ней броню, становясь совсем другой обнаженной… В сладкой истоме, с мутным взглядом она сама ведет мои пальцы, подстраивается и наталкивается, чтобы ощутить меня еще острее, еще глубже.

— Я не знаю, что между нами, — признаюсь я вслух. — Симпатия. Отличный секс. Просто нужда в плече… Вокруг столько дерьма, что иногда кому-то нужно говорить об этом, чтобы выдохнуть.

— Звучит как завязка паршивого и обреченного романа.

— Паршивый и обреченный, — медленно повторяю я, задумавшись. — Я не против.

Пусть паршивый и пусть обреченный, но мне легче, когда она рядом. Мне даже хорошо… Как сейчас, когда она сидит рядом и пытает прокурорской интонацией.

— И я не тяну на роль Золушки, к слову.

Я лишь неопределенно кивнул, не угадав сразу к чему она ведет диалог.

— Изуродованная сказка, — продолжает Яна, отвернувшись и выглядывая в окно, — в ней написано одно, а принято читать совсем противоположное.

— Например?

— Судьба, щелкнув пальцами, переместила несчастное бедное тельце из общаги в люксовую жизнь…

— Замок и принц под боком — это определенно люксовая жизнь, — я с улыбкой смотрю на ее красивое лицо, но Яна по-прежнему увлечена видом за стеклом.

— Да, только сказка о том, как аристократ почуял аристократа. И только.

Ее мысль отвлекает меня и я действительно начинаю думать на эту тему.

— У Золушки не было бы шанса, не будь она его круга? — я перенимаю ее серьёзный тон, спрятав улыбку подальше.

— Его воспитания, его образования, его манер… Никогда.

— Неласково.

— Дурацкая трактовка и нужна, чтобы не расстраиваться. Пусть история о том, как леди ненадолго сделали служанкой, а потом попался знаток знатных кровей, станет историей о том, как любой служанке может улыбнуться удача и проснется она леди, — Яна недовольно выдыхает. — С ног на голову.

Я же думаю, что пора оставлять эту тему. И перевожу взгляд на часы.

— Давай поедем куда-нибудь, — предлагаю я девушке.

— Куда?

— Любимое место?

— Мое?

— Да, Яна, твое.

Она выбирает воду. Мы спускаемся по однополосной дороге к началу набережной, где каменные ступени уходят прямо в искрящуюся гладь. К счастью, других беспокойных полуночников не находится, и мне удается припарковаться прямо у верхней ступеньки.

— Купаться — не сезон, — бросаю я, чтобы нарушить затянувшееся молчание.

Яна о чем-то думает и затихает, только ее размеренное дыхание доходит до моего слуха. Я протягиваю руку и касаюсь ладони девушки.

— Мне выйти?

— Нет, — Яна поспешно качает головой, — я вспомнила, как приезжала сюда с друзьями, еще в средних классах…

— Шумное бестолковое время.

— И купаться можно было в несезон.

Она смотрит на наши переплетенные пальцы, будто только почувствовала мое прикосновение.

— Ты когда-нибудь поднимал руку на женщину?

— Яна…

Она сведет меня с ума. Без шансов.

— Только честно.

— Однажды, — я выдыхаю, сдавшись. — Пощечина, чтобы остановить пьяную истерику.

— По работе?

— Нет, по жизни.

— И что ты почувствовал?

— Честно? Облегчение. Она сразу заткнулась.

Яна с силой сжимает ладонь, впишись в мои пальцы.

— У тебя сильные крепкие руки, — говорит она, — значит и бьешь ты…

— Я умею контролировать свою силу.

— Да?

В ее вопросе вдруг слышится детская незамутненная надежда.

— Яна, я не понимаю этого разговора.

— Я тоже.

— Тогда зачем?

— Может быть, я хочу узнать тебя?

— Почему не спросить какие книги или фильмы я люблю?

Я легонько толкаю ее плечом, чтобы разбудить. Но она снова уходит в себя, бросая реплики, как камешки в глубокий черный колодец. И даже не вслушивается в доносящееся снизу эхо… Я нажимаю на кнопку и опускаю стекла, решив, что холодный воздух разгонит ее туман быстрее.

— Каких девушек ты любишь? — усмехается Яна.

— Стервозных, судя по всему.

— Ты прекрасно знаешь женское тело, для своих лет особенно… У тебя явно была куча девиц.

— Может быть. Но морозить задницу осенней ночью я додумался только с тобой.

— Зачем ты усадил меня на тот диван?

Отлично. Назад к исходной точке, опять. Я ловлю очередной выдох из-за резкой перемены темы, и, не придумав ничего лучше, тянусь к ней, чтобы не дать ей вновь выставить любимую дистанцию.

— Необязательно просчитывать каждый мой шаг, — говорю я, уткнувшись лбом ей в висок.

Приятный аромат приносит безотчетную довольную улыбку. Запах зрелого тела и что-то цветочное, несладкое и еле уловимое, я могу безошибочно угадать ее приближение или дыхание. Тонкий аромат из уже заученных нот…

И я также впитываю ее интонации. Яна любит хлесткие фразы, который служат ей тем же панцирем, только вместо защитных иголок у него грубые колкости.

— Ты значит просчитываешь, а мне не стоит.

— Я не…

— Не надо, Север, я не слепая. Ты умный и проницательный… и ты нащупал мою болевую точку и давишь.

— Болевая точка? — второй рукой я забираюсь ей за спину и притягиваю к себе. — Какая? То, что тебе нужна забота и ласка? Яна, она у всех. Я такой же.

— Так тебе нужна забота?

— Мне нужна ты.

Она морщится.

— Ты понимаешь, как громко это звучит?

— И мне плохо, когда ты сомневаешься во мне. Чертовски плохо.

Я наклоняюсь и целую ее в губы, ненадолго мне удается заставить забыться нас обоих. Проснувшаяся во мне нежность удивляет меня самого, мне хочется буквально обвить ее собой, чтобы ничто не смогло потревожить или навредить ей. Хотя мне всё чаще кажется, что она сама неплохо справляется. Яна может отбиться собственными силами, и в то же время измучить себя придуманными ожиданиями. Мои слова до сих пор не имеют веса, они как раздражающие помехи старого динамика, она все равно слышит только то, что готова услышать. Или привыкла слышать.

— Тебе плохо, потому что тебя окунули на самое дно, — произносит Яна, отстранившись. — И я для тебя как анестетик.

В этом мог быть смысл. В этом, черт возьми, мог быть смысл.

— Когда Марк забудет свою обиду на тебя, ты вернешься к своим привычкам, к обычной жизни… Так будет, Север, ты ведь тоже это понимаешь.

— Значит ты не подпустишь меня к себе? — спрашиваю я прямо. — Только к телу.

Этому она научилась на отлично. Она не шлюха, но раздевается под чужими пристальными взглядами. Умеет подпускать только к плоти и ставить непробиваемый заслон дальше… или думает, что умеет.

— Тебе больше и не нужно, Север, поверь мне. У меня только проблемы и скверные воспоминания.

Я открываю дверцу и выхожу на улицу. Цепкий холодный воздух обвивается вокруг тела, но вместо отрезвляющей прохлады приносит скверную мысль. Очень скверную.

— Расскажи мне, — бросаю я, наклонившись к окну.

После чего снимаю с себя кожаную куртку и закидываю ее на крышу седана.

— Что ты делаешь?

— Расскажи, а не спрашивай.

Я строго смотрю на девушку, угадав на ее лице замешательство и тревогу. Ей явно не нравится, что я остаюсь в одной футболке, когда до летних температур еще брести и брести по календарю.

— О чем?

— О скверном, — я вспоминаю, что забыл поставить машину на ручник, и возвращаюсь на мгновение в салон. — О том уроде, который заслужил удар по голове, например.

Яна ловит меня за ладонь, до боли сцепив пальцы на запястье.

— Зачем ты снял куртку?

— Мне жарко.

— Север.

— Я хочу послушать, элитка, — я игнорю ее напор и рывком вырываю руку. — Твоего тела мне мало.

Я скидываю футболку и ботинки один за другим, которые забрасываю к колесу, и переключаюсь на ремень. Яна мочит, хотя отчетливо слышно, как нарастает ее беспокойство, она сцепляет руки на груди и искоса смотрит на меня. И, когда я начинаю расстегивать джинсы, не выдерживает и выпрыгивает из машины. За мгновение оказывается рядом и пытается помешать. Что выглядит так смешно и нелепо, что я едва сдерживаю веселье не к месту.

— Какого черта ты делаешь?! — она хватается за мою куртку и беспокойно вертит ее в руках, ища нужный конец.

— Думаю искупаться.

— Ты с ума сошел?!

— Нет, Яна, какого черта это ты сейчас лезешь ко мне? Только тело? Хорошо, черт с тобой! Сегодня я тебя уже трахнул, можешь быть свободна.

Она зависает от моей грубости, правда всего на секунду, потом швыряет на землю куртку и отступает в сторону, освобождая проход. Я же решаю, пусть джинсы лучше будут мокрыми, потому что стоять рядом и слушать ее злое дыхание становится невыносимо. Она сама загоняет себя в душный тупик и еще заставляет меня закрывать последние ходы. Она понимает только на излом, только на самом острие…

Очень скверная. Да. Вода иголками вонзается в стопы, стоит только сделать шаг по лестнице. Я быстро делаю второй, третий, и уже собираюсь нырнуть, когда слышу ее голос за спиной.

— Не надо, — спокойный даже усталый голос.

Я оглядываюсь и замечаю, что она подошла к самому краю и тянет руку, зовя меня.

— Не надо, Север.

— Она не такая уж и холодная.

— Она ледяная.

— Я уже настроился…

— Пожалуйста.

Девушка вспоминает, что может смотреть мягко, просить одним взглядом, таким глубоким и чарующим. Ей невозможно отказать, она может просить, что угодно, и я поворачиваю к ней и вдруг оказываюсь завернутым в ее безразмерный плащ. Яна прижимается ко мне, обжигая горячим тугим телом.

— Это скучная история, — произносит она, уткнувшись мне в грудь. — Он хотел минет и схватил меня за волосы. Швырнул на столик и пообещал, что я месяц ходить не смогу, что порвет меня… обычные угрозы, подогретые алкоголем. Когда я соскользнула со стола, бутылка попала под руку.

— И ты ударила его?

— Да.

— Всего раз?

— Он стянул мои руки ремнем, было неудобно.

— Я найду его.

— Нет, не надо. Прошлое лучше не трогать, Север.

Она надавливает и еще крепче обнимает меня.

— Мы же закончили, так же? — спрашиваю я. — С этими сценами? Я устал, что мы изводим друг друга. Давай уже попробуем по-другому.

Яна кивает и поднимает лицо, заглянув мне в глаза.

— Ты можешь хоть раз назвать меня «элиткой» и сказать что-нибудь приятное?

— У меня отнимаются ноги, элитка.