Глава 32. Он

— Я думала о себе лучше, — признается Яна полустертым голосом. — Я просто подчинилась, решила, что к этому всё и шло.

Я хмурюсь, угадав в прозвучавших словах недавнее гадкое обещание Марка о ее судьбе. Брат обещал полгода…

— Все-таки отвращение? — она зажигает на губах вымученную улыбку, заметив мою неосторожную реакцию.

— Это другое.

— Не обманывай себя.

Яна поднимается с места и уверенно приближается, остановившись всего в метре от меня. Следом скидывает с плеч мужской плащ и вцепляется непослушными пальцами в мелкие пуговицы рубашки, опять-таки мужской, с чужого плеча.

— Зачем, Яна? — я чувствую, как каменеют пальцы то ли от злости, то ли от остроты всего происходящего, но не смею останавливать ее.

Наверное, я ничего не могу сейчас. Быть может, после… Сейчас она хочет оттолкнуть меня и только, безотчетно рушит последний мостик, чтобы не тешить себя глупой надеждой. Не верить и не ждать помощи, ни от кого вокруг.

Я вдруг с пугающей легкостью прочитываю ее мысли, каждое злое слово. Она слишком долго верила, что с ней не случится это дерьмо, верила, что удастся счастливым образом выкрутиться и не испачкаться об закономерный итог. Хотя законы написаны для всех и подкреплены столькими стонами. Так глупо, наивно, что даже некого винить, кроме себя. Сама виновата, своими руками раз за разом снимала одежду и брала деньги, никто не заставлял, всё сама. Предъявленный счет всего лишь вдруг вырос, и с нее потребовали чуть больше.

— Посмотри на меня, — с вызовом бросает Яна.

Я слышу, как легкая ткань падает на пол.

— Хочешь трахнуть это? — ее голос режет по живому, буквально терзает болезненным интонациями.

Я упрямо смотрю ей в глаза. Только в глаза. Ради нее. И вижу, как ее большие выразительные глаза затапливают слезы, как она проигрывает собственной же затее, но слишком упряма, чтобы отступить и сознаться в слабости. Лучше сдаться мне, если она так хочет и так взвинчена сейчас. Я сдаюсь и опускаю глаза.

Яна полностью обнажена, только полоска бинта на левом предплечье. Она замирает передо мной, опустив руки и сжав их в кулаки, и я понимаю, что она сейчас жадно читает мое лицо, отмечая каждое движение и каждую дрогнувшую морщинку. Я заставляю себя собраться, хотя видеть ее такой нестерпимо.

Повсюду горят отметины чужого удовольствия. Ее нежная кожа запомнила слишком много. Пара щедрых ударов в живот, но как исключение, остальные следы рисуют другую картину — царапины, засосы и синяки от жадных ладоней, ее хватали и удерживали. Подстраивали.

— Хочешь? — повторяет она, и я замечаю, что ее голос теряет всякую силу, она едва выдавливает из себя издевку. — Или слишком грязно…

— Это не отвращение, — спокойно произношу я, — и не жалость.

Я делаю последний шаг и угадываю, как прорезавшийся от моей опасной близости страх едва не зажигает простой рефлекс и не заставляет ее отступить. Яна цепенеет и шумно дышит, оказавшись рядом с моим крепким и слишком сильным телом.

— Я не хочу касаться тебя, потому что тебе будет больно. Я готов выслушать что угодно, если тебе нужно выплеснуть наружу, но я не готов мучить тебя.

Мне так хочется, чтобы она подалась вперед и уткнулась в мое плечо. Отпустила, наконец, слезы. Но Яна решает по-другому, она поднимает голову и внимательно смотрит на меня.

— Я уже не отмоюсь, Север.

— Я помогу.

Она усмехается, будто услышала дурацкую блажь малолетки, которому жизнь еще не объяснила, как туго крутятся ее заводные колесики. Но молчит. Тогда я наклоняюсь и подбираю плащ.

— Почему он, а не рубашка? — спрашивает Яна.

— Он тебе нравится.

— Да, — соглашается она и коротко кивает, когда я помогаю ей укутаться в любимый плащ. — У тебя есть эластичный бинт?

— Поищу.

— У меня запястье ноет.

— Сейчас.

Я с надеждой кошусь на вчерашний сверток, когда вхожу в гостиную. Сбрасываю всё содержимое на диван и прохожусь беспокойной рукой по упаковкам. Везет, бинт входит в набор. Следом я нахожу сложенный листок, на котором от руки расписана схема приема лекарств. Я прочитываю графу «утро» и нахожу нужные пластинки.

— Вот, — я встряхиваю в руке принесенное, когда возвращаюсь. — После еды.

Я кладу таблетки на стол и вытаскиваю бинт из тесной упаковки.

— Еду мне пока только обещали, — подкалывает Яна, сбивая меня с толку неожиданной переменой.

Она на мгновение напоминает себе прежнюю, будто ничего не произошло, а минуту назад не случился самый тяжкий наш разговор. Яна чуть выдохнула и вновь устроилась на обитой мягкой тканью лавке. Наверное, эти приливы будут чередоваться еще очень долго, из одной стороны в другую, из холода в жар.

Я разматываю бинт и опускаюсь на колени, чтобы вновь не нависать над ней великаном. Но Яна думала справиться самой, пусть одной рукой, но самой, и мое движение застает ее врасплох. Я замечаю, как она с трудом удерживает протесты, для которых уже заготовила глоток воздуха побольше.

— Какая?

— Правая, — она протягивает руку. — Потуже.

Я затягиваю несколько оборотов и с вопросом смотрю на девушку. Яна кивает и по привычке тянется к липучке, чтобы закрепить конец, но наталкивается ладонью на мои пальцы, которые собирались сделать то же самое. Нечаянное касание обжигает ее, и я убираю руку к черту, но она вдруг хватается за нее, сковав мягким неуверенным прикосновением.

Я не успеваю ничего сказать или хотя бы осмыслить, как она соскальзывает с сиденья и оказывается передо мной. Новый прилив и на этот раз к другому берегу. Девушка утыкается лбом в мою грудь, именно так, как я мечтал всего минут пять назад.

— Не двигайся, — шепотом просит Яна. — Пожалуйста.

Мне меньше всего хочется двигаться, я просто-напросто жду, что она сама возьмет всё, что ей нужно. Странные необъяснимые ощущения, нас как будто поменяли местами. Теперь ей нужна помощь и молчаливая ласка, или хотя бы присутствие другого.

— Не двигайся, — вновь повторяет она, будто боится этого больше всего.

Яна приподнимается, и я ощущаю касание ее щеки над расстегнутым воротом. Она прижимается и часто дышит. Вбирает мой запах с каждым вдохом. Время непонятным образом сбивается, потеряв счет, и мне кажется, что я мимолетную вечность сижу перед ней и угадываю ее тепло и ее муку.

— Не думай ни о чем, — собственный голос удивляет меня, я говорю так ровно и спокойно, — отпусти хотя бы на мгновение.

— Назови меня, как ты любишь.

— Элитка.

Ее рука по-прежнему держит мою, и она тянет ее к себе.

— Еще.

— Элитка, — я повторяю простое слово и вдруг чувствую, как нестерпимо хочется смять ее в объятиях или хотя бы осторожно коснуться губами каштановых волос.

Мягких и одновременно непослушных.

Она медленно проводит большим пальцем по моим подушечкам, очертив контур и поочередно надавив на каждый. Я послушно прогибаю пальцы после каждого ее прикосновения, и это успокаивает Яну, она идет дальше и крепче обхватывает мою ладонь. Наши переплетенные пальцы ныряют в вырез и накрывают ее налитую грудь.

— Яна…

Я не знаю, что добавить. Яна же сминает ладонь и шумно выдыхает, когда мои пальцы наталкиваются сильнее… Ее сосок твердеет, а дыхание учащается, сбиваясь и закручиваясь в тугую петлю. Так что оно горячим потоком бьется об мою рубашку.

— Ты торопишься, — я пытаюсь разбудить ее словами.

— Всё нормально.

Яна утыкается мне в шею и зажмуривается, крепко-крепко, словно терпит невыносимую боль. Ее длинные ресницы подрагивают и царапают мою кожу.

— Я не хочу вырывать руку.

— Пожалуйста, Север. Я хочу запомнить твое прикосновение. Твое, понимаешь? И твой запах. Я дважды приняла душ и… и ничего. Мне постоянно мерещится…

Эта пытка длится и длится. Яна не отпускает меня, и мне становится душно от нашей близости. Я слишком остро чувствую ее, она бьет током и каждый разряд пронизывает насквозь.

— Они снимали на камеру, — она вновь подает голос, который звучит полустертой записью.

— Что?

— Такое продается, есть спрос.

Толчок. Ее рука наливается настоящей силой и заставляет грубо натолкнуться, сдавив ее грудь. И она не позволяет мне остановиться, зверски впечатав мои пальцы в плоть. Черт, я оставлю на ее теле синяки. Среди прочих…

— Не смотри записи, — продолжает Яна. — Прошу, не смотри… Там слишком много всего, я не хочу, чтобы ты видел меня такой. Только не ты.

— Яна, остановись.

— Пообещай мне.

И она царапает меня до крови с новым жестким толчком.

— Я обещаю, — я произношу то, что она хочет услышать.