Глава 36. Он

— Назови свою цену, — произносит Марк, издеваясь. — Любую, сладкая.

Нет, только не так…

Я всем нутром чувствую ее внутренний истеричный толчок и делаю неосознанное движение, которое тут же встречает сильные руки охраны. Я не успеваю ничего сказать или… Яна наотмашь бьет Марка, царапнув его щеку до крови. И следом кричит, протяжно, сумасшедше, высвобождая ярость и боль, которую уже невозможно молчаливо принимать и держать в себе. Она захлебывается этим и, согнувшись пополам, начинает оседать вниз.

Марк подхватывает ее и удерживает, пытаясь справиться с судорогами, которые вдруг впиваются в женское тело. Брат опускает Яну на диван и проходит ладонью по ее лбу, заблестевшему от испарины. Девушка едва дышит, слепым взглядом смотря перед собой. И не может толком пошевелиться.

— Север, — зовет брат, — сделай кофе, едва теплый.

Я выполняю поручение за мгновение, опрокинув на кухне стул в спешке. После протягиваю брату чашку и продолжаю держать дистанцию, чтобы не толпиться и дать ей воздуха. Пока меня не было, Марк подоткнул подушку под ее бок, не позволяя соскользнуть в сторону, и убрал спутавшиеся волосы от бледного лица.

— Яна, — он подносит чашку к ее губам и кивает, уговаривая.

Она кривится от крепкого горького вкуса после первого же глотка, но все же допивает.

— Сейчас пройдет, — обещает Марк ровным голосом. — Это всего лишь давление.

— Да…

— Нашатырь искать?

— Нет, — она качает головой и прикрывает глаза.

Марк же помогает девушке вытянуться на диване, вернув плащ на ее плечи, и шагает в сторону. Он некоторое время стоит молча, неотрывно смотря на неподвижный женский силуэт, который почти не видно под безразмерным плащом, и думает о чем-то своем.

— Ты не умеешь объяснять, Север, — наконец, бросает мне брат.

Или кто-то не умеет слушать. И доверять словам. Хотя плевать на тонкости, главное, что Марка отпустило. На долго или на мгновение, но сейчас он смотрит на Яну почти таким же взглядом, что и я.

Когда я возвращаюсь в комнату, закрыв дверь за братом с охранниками, Яна уже поднялась. Она сидит, подобрав под себя ноги, а свалившийся с плеч плащ оголил мокрую майку. Волосы у лица тоже блестят, ее кожа до сих пор хранит мертвенно белый оттенок.

— Как ты? — я подхожу и сажусь рядом.

— Я ударила его.

— Переживет.

— Это не шутки, Север…

— Забудь, — я ловлю ее напряженный взгляд и качаю головой. — Он уже уехал, и эта встреча его больше не волнует. Ничего не случится.

Яна отворачивается, ничего не ответив. И я замечаю, как она проводит ладонью по предплечью, собирая липкую влагу.

— Тебе нужен душ.

«Я сама» мы произносим одновременно. И Яна даже тихо улыбается. Всего на мгновение, следом проваливается глубоко в себя и долго молчит. Хотя слова не нужны, я вижу, как она морщится от неприятных мыслей, нагнавших ее, и как не может вырваться из их плена.

— Зачем я здесь? — вдруг спрашивает она.

Да, а вот и выводы из тех самых мыслей.

— Зачем тебе это? Вот это всё?

И она коротким жестом обводит диван, на котором сидит, и столик с пустой чашкой, оставленной Марком.

— Зачем нам обсуждать очевидные вещи, — я устало отвечаю и даже забываю добавить вопросительную интонацию.

Меня тоже начинает сбоить. Сумасшедшие дни не прошли бесследно, и моей выдержки начинает просто-напросто не хватать.

— Я не вижу ничего очевидного, — добавляет Яна. — Наоборот.

Нет, все-таки будь ты проклят, Марк. Брат своими выходками снова напомнил ей кто она, а кто хозяева. Кто здесь имеет право забавляться и играть по своим правилам, а кто всего лишь фигурка в чужих руках.

— Яна, ты сейчас очень близка к тому, чтобы назвать меня ублюдком.

Она зажигает непонимающий взгляд, а я действительно так чувствую. Как тогда, когда она лежала в моих руках и зачем-то решила рассказать мне, что она не шлюха, что она никогда… Как будто это не было очевидно.

— Когда я приезжал к тебе разобранным, ты открывала и впускала меня.

— Это не имеет значения.

Она не имеет значения. Да, зачем она здесь? Изводить всхлипами и пустыми взглядами? С ней и раньше было нелегко, теперь же это и вовсе удавка. Спать с ней он побрезгует, а что еще? Домашний питомец с перебитой лапкой?

Блядство… Я чертовски жалею, что научился читать ее мысли. Слово в слово.

— Тебе не надоел этот разговор? Мы лишь меняем фразы, но раз за разом обсуждаем это дерьмо, — я опускаю голову, запоздало понимая, что заговорил слишком резко, и пару раз шумно выдыхаю. — Забудь уже, кто я. Для тебя я обычный парень… обычный парень, которому ты дорога. Просто смирись с этим.

Она вновь отворачивается и принимается пытать внимательным взглядом задернутое шторой окно.

— Ты напугана, я понимаю, — я осторожно продолжаю, пока она еще слушает меня. — И ты явно решила, что я сольюсь, что мне скоро наскучит аттракцион благородства…

— Тебя не хватит надолго. Никого не хватит, это нормально.

— Да? Я не буду спорить, я сам ни черта не знаю. Хотя нет, одно я знаю — те часы, что тебя искали, были худшими в моей жизни. И я отчетливо их запомнил.

Я протягиваю руку и легонько касаюсь до ее волос, спускаюсь по локону, зацепив неясным касанием оголенную спину. Яна поворачивается ко мне и внимательно смотрит.

— Меня бросает из стороны в сторону, и я не в состоянии ничего поделать с этим, — признается она. — Я не знаю, что будет завтра. Я могу начать молчать целыми днями или, наоборот, кричать и по любому поводу устраивать истерики. Могу начать бояться тебя. Один из них…

Яна запинается, и я осязаемо ощущаю ее дрожь, хотя между ними лежит скомканная подушка, а моя рука уже отпустила ее тело.

— Игорь, — она с трудом произносит короткое имя, — у него были такие же длинные тонкие пальцы и похожий голос… Иногда я вздрагиваю, когда ты начинаешь говорить. Я боюсь, что вот-вот внутри щелкнет, и я начну слышать его.

Ее голос рассказал больше, чем та запись. Смесь отвращения и животного страха, который заставил ее перейти на хриплый шепот.

— Давай жить сегодня, — я говорю первым, чтобы не разгонять ужасные мысли дальше, и ведь она сейчас думает о том же.

Девушка молчит.

— Душ?

— Я не дойду.

— В прошлый раз мы сторговались на руке, — я поднимаюсь и протягиваю ей раскрытую ладонь.