Глава 24. Ева

Странное чувство. Как будто по узкой дорожке хожу постоянно. Только рядом, то ровно, то овраг. Когда ровно и все видно, то уверена в себе, а когда резко глубокий овраг, то уже страшно и волнительно, осторожничаешь.

Когда знала, что Валера в больнице, также спокойно было. Пусть и не обращалась к нему, но я знала, что он тут, рядом, что пять секунд и он в моей палате. Все сделает, чтобы спасти или помочь. Знала, но не ценила это.

Зато сейчас, когда его нет, когда уехал домой, мне не по себе. Вот случись сейчас что-то, никто не побежит спасать так быстро, как это сделал бы он. Без него я тут никому не нужна. Обычный пациент, с которым можно, как со всеми.

Алекс с Сарой уже уехали, может, Варя подъедет позже и все. Меня даже навестить некому.

Я даю дочке очередную игрушку, которую она откидывает. Мы обе с ней устали. Ей, конечно, хуже, ей больно. И я никак эту боль забрать не могу. Сейчас облегчает только постоянный прием лекарства.

Тогда включаю телевизор и ищу канал с мультиками. Она ещё ничего не понимает, но это отвлекает ее на пару секунд.

Сама себя мыслями загоняю в угол. Стоит только взять телефон и набрать его, он же приедет, не откажет. Пусть бы на руках носил Диану, качал, что угодно, только бы сходить в туалет и в душ. Хотя бы двадцать минут отдохнуть.

Диана и не хочет смотреть телевизор, поэтому беру на руки и прижимаю малышку к себе. Головка эта перебинтованная, одна сторона лица припухла… Я ведь могла ее потерять. Мой смысл жизни могла потерять. Губами касаюсь лобика.

Пусть бы он сейчас был рядом. Я б не отказалась от помощи Валеры. Просто, чтобы кто-то был рядом. Не обязательно же жить вместе, чтобы растить ребёнка.

Стук в дверь отвлекает. Я оглядываюсь в надежде, что это Доронин. Не он.

— Здравствуй, Ева. — Александр, который из-за меня оказался в больнице, заглядывает в палату. — Можно?

— Да, проходите, — прихрамывая идет к креслу и садится. Я не хочу показаться невоспитанной, но всё равно украдкой смотрю на его ногу. Я думала, что моя жизнь тяжелая, а может быть ещё хуже. Можно оказаться без ноги.

— Как дочка? — Тепло спрашивает мужчина и, улыбаясь, подходит ко мне.

— Плохо, — перехватываю Диану в другую руку. Тяжело. — У нее голова болит постоянно, так сильно, что засыпает только после обезболивающего.

— Понимаю, сам с таким же мучился.

— Сейчас как вы? — Я иду к кровати и опускаю Диану, потом совсем рук не буду чувствовать, если сейчас не отдохну.

— Уже лучше. Может, тебе помощь нужна?

Я бы в душ сходила и в туалет, но оставить дочку с незнакомым мужчиной страшно. Он хоть и знакомый родителей, но для меня чужой и вся его история пятьдесят на пятьдесят. Все ли там правда?!

— Нет, спасибо, не надо ничего.

— Ева, — трет руки и выдыхает. — Я поднял дело о смерти твоей матери.

— Зачем?

— Она молодая была, странная смерть.

— Сердечная недостаточность, такое бывает в любом возрасте.

— У нее был муж второй, да? Даль Олег Владимирович, правильно?

— Нет, не правильно. К чему эти вопросы?

— Я хочу разобраться, Ева.

— Я не хочу говорить о нем.

Как могу блокирую воспоминания о прошлом. Чтобы ни одного дурного образа не просочилось. Все их тут же взрываю.

— Он тебя обижал?

— Я не хочу об этом говорить, пожалуйста.

— Хорошо, я не буду мучить вопросами, просто скажи “да” или “нет”. Даль Олег Владимирович это твой отчим, правильно?

— Я не понимаю, зачем он вам? Он в тюрьме сидит и так.

— Если он как-то виновен в смерти твоей матери, то будет там гнить вечно.

Что-то есть в этом мужчине такое, что удерживает рядом и вызывает доверие. Пусть и не знаю его совсем.

— Его зовут Малахов Глеб Александрович. Он преступник и, когда сбежал из тюрьмы, поменял документы и жил по поддельным. Умудрился всех обмануть, жениться, даже родить ребёнка. С виду добропорядочный человек. Сейчас сидит в тюрьме за прошлые преступления.

— Малахов ты сказала?

— Да. Вы его знаете?

— Знал одного Малахова давно, мы служили вместе, Глеба Александровича. Странное совпадение. У тебя не осталось его фотографии?

— Нет, — усмехаюсь, — это не тот человек, воспоминания о котором мне хотелось бы хранить.

— Мало ли их по стране. Спасибо, что сказала. Но, если он преступник, как твоя мама могла выйти за преступника?

— Я же говорю, что он хороший вроде был, положительный. Мне не особо нравился, но за мамой так красиво ухаживал, она была счастлива. А мне хотелось, чтоб она чувствовала себя любимой. Всю жизнь одна. А когда мама умерла, мы жили с ним и моим братом, их общим ребёнком, и тогда он изменился. О том, как мы жили, я не буду вам рассказывать. Это слишком личное.

— Он тебя обижал? — Я не могу об этом ему говорить. Постороннему человеку. Валере не рассказала и этому мужчине тоже не смогу. — Я понял. Извини. Если захочешь что-то ещё рассказать, я выслушаю.

— Я не понимаю, какая связь между вами, моими родителями и отчимом?

— У меня пока тоже очень много вопросов, но я собираюсь в них разобраться. И когда пойму, обязательно расскажу тебе все.

В дверь снова кто-то стучит и сразу заглядывает. Ух-х, ее я и не надеялась увидеть так скоро.

— Здравствуйте, — здоровается мама Валеры. — Не помешаю?

— Нет, конечно, проходите.

— Я пойду, Ева, не буду вам мешать. Спасибо, что поделилась, если будет что-то ещё, захочешь рассказать или помощь нужна, позвони мне. Вот визитка, — протягивает картонку и поднимается. Мы хоть и вспомнили отчима, но после Александра как-то спокойно, приятно. А может, он не такой и плохой. Может, даже не страшный. У меня не так много знакомых и связей, чтобы разбрасываться ими. А этот мужчина вроде серьёзный и знал моих родителей. — Всего доброго, — прощается с нами и уходит.

Мы в мгновение остаемся с женщиной наедине.

В глаза друг другу смотрим. О чем она думает? Обвиняет сейчас, что обманула ее сына? Или что специально это подстроила? А может, прикажет уезжать из города, чтобы не портить никому жизнь своим внеплановым ребёнком?

— Здравствуй, Ева. — Настороженно спрашивает. То ли сомневается, то ли готовится напасть. Куда сейчас эта эмоция уведет, не представляю даже, поэтому невольно прикрываю дочь спиной и готовлюсь к худшему.

Софья Алексеевна ставит сумку на пол и раскрывает объятия:

— Иди ко мне, моя девочка, — от ее легкой улыбки прищуриваюсь и задерживаю дыхание. Да — нет. Так неожиданно. Нет времени сомневаться и проанализировать все. Я выдыхаю и делаю шаг к ней на встречу.

Тут же попадаю в мягкие материнские объятия. Женщина что-то успокаивающим голосом мне шепчет, гладит по волосам, а у меня в ушах только шум. Задыхаюсь в этой нежности. Воздух хватаю.

Софья Алексеевна вдруг отстраняется и берет мое лицо в ладони:

— Ты чего плачешь? — Слезы мне вытирает, — всё хорошо будет. Валера мне все рассказал. — Серьёзно так говорит, а потом улыбаться начинает. — Спасибо тебе. — Смотрю на нее и не понимаю ничего. — Спасибо, что я теперь бабушка. И не плачь, детка. — Снова обнимает.

Диана за спиной шуршит, мы с Софьей Алексеевной одновременно разворачиваемся. Диана с кровати собирается слезть.

— Как девочка, Ева?

— Капризничает постоянно, у нее голова болит очень. — Подхожу к дочке и страхую ее.

— Бедняжка. Я вам принесла поесть. Валера рассказывал мне, как тут кормят. А потом обо всем поговорим, хорошо?

Я киваю только. Не могу сейчас говорить, потому что расплачусь снова.

Мама Валеры достает несколько контейнеров, открывает их. Оттуда такой запах, что я сразу переношусь домой.

Диана за свою ложку сразу берется и тянется к одному из них. Тоже проголодалась. Мама Валеры помогает ей.

— Тут все без добавок и приправ. Можете спокойно есть.

— Спасибо.

Я смотрю на них и не решаюсь спросить. Хочется, но может, неудобно?

— Ева, ты чего стоишь? Поешь хоть немного. Или ты такое не ешь? Скажи что, я другое приготовлю.

— Всё отлично, правда, я хотела попросить вас, — запинаюсь и слежу за реакцией.

— Конечно.

— Можно мне в душ? Я быстро-быстро схожу. Просто не с кем оставить ребёнка. Я уже с ума схожу.

— Конечно, иди. Сколько надо. Я справлюсь.

— Спасибо, огромное. — Кажется, я Валеру меньше благодарила за спасение дочери, чем его маму сейчас. Надо будет исправиться. Быстро собираюсь и, ещё раз убедившись, что их можно оставить, бегу в душ. Моюсь очень быстро. Пусть меня и отпустили, но дочка может заплакать в любой момент, расслабляться нельзя.

Помывшись, замираю и прислушиваюсь. Вроде бы за стеной тишина. Даю себе ещё минут пять постоять под горячим душем, расслабиться и набраться сил. Впереди сложный разговор и я догадываюсь о чем. Вернее, о ком.

Конечно, она будет умолять простить сына, обещать, что он больше так не будет, что такой весь хороший. Логично, что Софья Алексеевна хочет, чтобы у сына была семья, чтобы она сама могла видеться с внучкой, но все так запутано у нас и я не могу. Не могу ни забыть, ни простить, ни доверять больше.

Когда возвращаюсь в палату, Диана уже спит. Наевшись, развалилась в кроватке.

— Она так поела хорошо моей картошечки, а потом начала зевать, и я ее уложила спать. Ты будешь есть? — шепотом произносит.

— Да.

Беру один контейнер с картошкой и котлетой и отхожу к окну, подальше от кроватки.

Софья Алексеевна садится напротив. Рассматривает меня. Не знает, с чего начать.

— Будете его защищать и оправдывать? — не знаю, как правильно начинать такие разговоры, но хочу сразу показать свою позицию.

— С чего бы? — неожиданно усмехается.

— Эмм, — можно было сколько угодно продумывать этот разговор, но собеседник всё равно спросит такое, о чем даже не подумал. — Ну, он ваш сын.

— Сын. — Отводит глаза в окно и продолжает вполголоса. — Знаешь, мне всегда завидовали. Говорили, вот у тебя сын такой, умный, успешный врач, золотые руки, сейчас свою клинику открывает. Гордость для мамы и папы. — Замирает, чтобы сказать что-то важное. — А мне стыдно за него. Он для посторонних все готов сделать, а для тебя, возможно, самого главного человека в его жизни, сделал так мало.

— Думаю, главный человек в его жизни всё-таки вы.

— Нет. Мы мама и папа. Мы его фундамент. Но живет он не с нами, рядом с ним должна быть женщина, ребёнок, его семья. Это все придает мужчине смысл, цель, осознанность. — Настороженно слушаю. Неожиданно, что его мама встанет на мою сторону. — Честно сказать, я бы очень хотела, чтоб у вас все получилось, и вы жили вместе. Я так хочу проводить время с внуками, Вова, теперь и маленькая Диана — они для меня равные, мои внуки. Но если бы это произошло с кем-то посторонним, я бы первой сказала, не прощать его. Нельзя мужчинам такое прощать. Он бросил тебя, не искал и не хотел ничего знать. Теперь ребёнок подрос и папочка нарисовался. Бог мой, будь это кто-то другой, я бы так и сказала. И это все мой сын, которому я хочу счастья.

— Все очень сложно.

— Я знаю, Евушка, жизнь вообще сложная. Никто не знает, что будет завтра. Никто не знает, с кем будет лучше. Самое главное в твоей жизни теперь — эта малышка.

— Я буду рада, если моя дочка будет знать, кто такие бабушка и дедушка, потому что мои родители умерли давно. — Женщина улыбается, хотя глаза блестят. Она держится, чтобы только не расплакаться.

— Я буду рядом. И мне, правда, стыдно за своего сына. Не представляю, где я ошиблась в его воспитании, что он так с тобой поступил.

Женщина трет переносицу и прикрывает глаза. Моя вина тоже есть. Как-то неправильно сейчас, что она на него все вешает. Это ведь я не рассказала, хотя могла это сделать любыми другими способами. А ведь его мама была бы рада помочь.

— Простите меня тоже, я не думала, что вы захотите общаться с внучкой.

— Конечно, захочу, милая. Я так люблю детей. Но это второстепенно. Поступок Валеры уже не исправить, и я только могу попросить прощения, что плохо его воспитала. Врач он, как говорится, от Бога, хороший друг, но как мужчина для женщины… Наверное, мы что-то упустили с отцом.

— Софья Алексеевна, для Вовки лучшего отца я и не представляю. Знаете, кто из него вырос бы, если бы не Валера. Если бы, когда я попросила о помощи, он нас не забрал к себе, если бы в полицию отвез, и мы вернулись домой. Я не знаю, как бы я жила.

Лучше так. Правда, со стороны сейчас смотрю на это, ведь хорошо же все. Добро победило зло. Не может плохой человек сделать столько хорошего.

— Он для посторонних старается, а родных от себя отталкивает.

Мне становится неловко. Я даже представить не могла, что так все обернется. И их ссорить, и чтобы сомневались в своем сыне, не хочу. Да виноват, но виноват передо мной, а не перед ними. А если взвесить вину и спасение, то ещё подумать надо, что перевесит. Мне как-то помирить их хочется. Плохо, что они против друг друга из-за меня, я так не хотела.

— Если бы он знал, он бы не бросил — это точно. — Сама не понимаю, но начинаю его защищать. — Тут его воспитание на высоте. Он за все время меня ни разу не обидел. Не ругайте его и не обижайтесь. Вы, правда, вырастили чудесного сына. Дело во мне. Представляете, живешь в аду, а тут тебя спасают и помогают. Взрослый, положительный мужчина, врач ещё, у меня не было шансов не влюбиться. Я, когда уехала, мечтала, чтобы он вернулся из-за меня, а не из-за ребёнка. Я хотела, чтобы меня любили в первую очередь, но сердцу не прикажешь. Поэтому обиделась и не рассказала про дочку.

Горло дерет, обида гложет. Он и сейчас из-за ребёнка тут, рядом со мной.

Больно от понимания этого. Все, что делает, не ради меня. Никогда не было ради меня. И его мама это не отрицает. Про это ведь они тоже говорили.

— Может, хотите чая? Давайте я принесу.

— Да, нет, Ева, не надо.

— Я схожу.

Я выбегаю из палаты. Не могу при ней. Не хочу плакать и показывать свою слабость.

Отвлечься. Отвлечься надо. Путаюсь в коридорах, не могу найти автомат. Ну почему его нет нигде?!

— Эй, Ева! — снова кто-то окликает. Смотрю на девушку и не узнаю сразу. — Привет. Ты же Ева? А ты чего тут? Ещё и плачешь. Слезы мне быстро вытирает. — Валера знает же, что ты тут? — Киваю. — Не узнаешь меня? Я Саша. На свадьбе у Онежи и Егора была свидетельницей.

Слезы высыхают мгновенно.

— Точно, прости.

— Так Валерий Андреевич знает, что ты тут и что случилось?

— Знает, я… заблудилась. Хотела автомат с чаем найти.

— Там только кофе в этом автомате, пойдем, я попрошу тебе сделать, — берет меня под руку. — Так ты не сказала, почему тут?

— Мне два чая надо. Я тут с дочкой лежу, она разбила голову.

— Уух. Тогда понятно. Как она?

— Голова болит, капризничает.

— Девочки, привет. Сделаете мне два чая?

— Сань, привет, — Кивает одна из работниц и выходит к нам. — А мы тебя вчера видели. Какой-то мужчина тебя забирал.

— Когда вы все видите только?

— Вы с ним так целовались, что не заметить это было сложно.

— Мы расстались.

— Ого, если они так расстаются, представляю, как они мирятся, — смеётся женщина, что делает нам чай. — Да я бы такому мужчине простила все.

— Это вам так кажется, у него ужасный характер и принципы. Спасибо.

Женщина подает нам поднос с чаем, Саша сама его забирает. И кивает к выходу.

— Пойдем, провожу тебя, а то заблудишься.

У всех так просто, помирились, расстались, с другим познакомились, я как прокаженная. Боюсь теперь уже ещё с кем-то встречаться. Чтобы потом меня вот также бросили. Кто-то легко это переносит, как Саша, я не могу так легко. Мы поднимаемся на мой этаж, Саша доводит до палаты, чтобы я снова не заблудилась.

— Диана моя спит. — Я открываю дверь девушке, пропуская внутрь, Саша подмигивает.

— О, София Алексеевна, здравствуйте, — Александра ставит поднос на стол и подходит к маме Валеры, чтобы поцеловать ее. Я как-то и не подумала, что они знакомы с ней. — А вы что тут делаете?

— Я пришла свою внучку проведать.

— Да? Я не знала. Поздравляю вас. — Саша переводит взгляд на меня, потом на Диану. — Так получается, что это ребёнок….

— Валеры.

Я прикрываю глаза и медленно выдыхаю. Новости распространяются слишком быстро. К вечеру вся больница будет знать, что у доктора Доронина есть внебрачный ребёнок. А может он поэтому и захотел поскорее ее удочерить, чтобы не было слухов разных, порочащих его репутацию.

— Какая крошка хорошенькая. Я тоже хочу дочку, а лучше две. Мужчины они такие самодуры, а девочки это же ангелочки. Она у вас милашка, вся в маму. Хотя… от папы тоже что-то есть.

Саша улыбается и поворачивается ко мне. Ох, ей интересно, конечно, все расспросить, но мы не подруги, чтобы делится таким.

— Поправляйтесь, я забегу вечером, но если что-то надо тут по больнице, вопросы, заблудилась, можешь мне позвонить. Саша берет салфетку и пишет на ней свой номер. Елисеева Александра.

Хочется сказать ей спасибо, что помогла и не стала лезть с расспросами. Мне сейчас не до них. Но настроение правда улучшилось. Я думала, что осталась одна, оказывается, уже нет.