Глава 39. Ева

— Милая, привет. — Мамин голос такой реальный, такой родной.

— Мам? Ты откуда тут? — Она сидит на краю кровати и поглаживает одеяло. Улыбается мне. Такая красивая. Такая, какой я ее запомнила. — Мама, — поднимаюсь и обнимаю ее. Растворяюсь в нежности, теплоте. Чувство уюта зашкаливает.

— Девочка моя, прости, что ушла и оставила вас.

Хочется схватить ее и не отпускать, но она такая невесомая. Вроде со мной, а будто мираж.

— Мам, как ты там? Я так и не сходила к тебе на могилу, как приехала. Прости, я схожу, обязательно. Мне проще не бывать там. Ты как будто просто уехала куда-то.

Реальность или мираж? Сон или реальность? Не понимаю. Почему она тут? Где была все это время? Почему не защитила меня? Почему оставила нас, своих детей?

— Мам, прости за Вову. Я не смогла. — Слезы не удержать. Они возникают без расписания и разрешения. — Так получилось. Он живет не со мной, его воспитывает другой мужчина. Я знаю, что ты бы хотела по-другому, но так получилось…. — Слезы стираю, не хочу ее расстраивать. — Но он очень хороший. Я знаю это.

— Если ты его выбрала, то я доверяю тебе. Я хочу, чтобы вы жили вместе.

— Мамочка, я так скучаю.

— Я люблю тебя, моя малышка, ты такая большая выросла. Мне пора, родная, меня отпустили ненадолго. Ева, — мама гладит меня по руке успокаивая, — не вини себя в том, что произошло. Ты защищала себя и детей. Вернись к ним. Они тебя любят. Ты для них все. Тебя никто в их жизни не заменит. Прости себя. Ради меня и ради тех, кому ты нужна. Прости.

Она поднимается и отдаляется.

— Мама, мамочка, не оставляй меня, мам, я не хочу без тебя. Мне так тяжело. — Я вдруг лежу уже. Руки скованы ремнями.

— Родная, ты не одна.

Я дергаюсь, хочу подняться и остановить ее, но не могу. Тело не слушается. Немеет всё.

— Мам, пожалуйста. Побудь ещё.

Горло давит, спрессовывая слова в сухие обрывки. Но я знаю, что она слышит все. Понимает меня.

— Мне пора, Евушка. Папа….

Я смотрю на нее, слова мимо пропускаю.

— Мам, ещё чуть-чуть побудь.

Хочу запомнить, отложить в памяти, теплоту эту оставить для себя и остальных. Сил набраться.

Мама открывает окно и садится на подоконник.

— Папа. — Она говорит тихо-тихо. Но я слышу все, каждое слово через себя пропускаю. — Прости его. Я люблю вас.

Поднимается и прыгает в окно.

Я распахиваю глаза и просыпаюсь. Сон — не сон. Не понимаю. Лицо всё в слезах. Окно закрыто.

Никого нет, мамы нет. Какой папа? Кого простить? Ничего не понимаю.

Пытаюсь подняться, но понимаю, что пристегнута к кровати.

Сколько времени прошло, не знаю, я или плачу постоянно, или истерю, или сплю. После того, как что-то уколют, чувствую себя убитой. Из-за последней истерики мне связали руки, чтобы не покалечила себя.

Не понимаю, кого простить я должна? Я не знала папу никогда. Или она про отчима говорила? Нет. Его бы она назвала по-другому. Тут именно папа. Я чувствую, какой смысл она вкладывала. И это не просто “прости папу”. Она бы не пришла, если бы это не имело значение.

Ничего не понимаю. Папа, отец.

Последнее слово само всплывает в подсознании. Я слышала его недавно, от Александра. Он говорил что-то про отца. Я тогда не слушала.

И он взял на себя вину. Тогда рассказывал, что знал маму и папу. Мы не договорили. Он что-то ещё знает. Мне надо его найти.

— Кто-нибудь! Подойдите, — кричу в надежде, что услышат. Мне надо поговорить. Мне надо с ним поговорить. Только с ним. Никого больше не хочу видеть.

— Что такое?

В палате появляется медсестра уже со шприцем. О нет, только не это.

— Не надо, пожалуйста, я умоляю. — Трясу головой. Знаю, что не сделаю ей ничего. Не хочу сон забыть и все, что вокруг сейчас. — Я не истерю. Вот видите, — щеку, вытираю от слез о плечо. — Просто маму во сне увидела. — Девушка останавливается. Думает. Принимает решение. — Не колите ничего, пожалуйста. Могу я увидеть врач? Мне надо с ним поговорить. Можете не отвязывать, но не колите, умоляю. Мне не надо больше.

— Хорошо. Я сейчас позову.

Выдыхаю и опускаю голову на подушку. Покорно жду. Они должны мне поверить.

— Ева, как ты? — Дядечка добрый появляется в палате через минуту. Улыбается мне, при этом оценивает состояние. — Опять плакала?

— Нет, — улыбаюсь ему, — просто маму увидела во сне. Она у меня умерла, а сегодня приснилась. — Можете меня развязать? Я не буду больше ничего делать. Обещаю.

— Хорошо. — Кивает медсестре. Та освобождает мне руки.

Прикрываю глаза и вдыхаю.

— Могу я поговорить с заместителем прокурора?

Врач аж рот открывает от удивления.

— Ну, приехали. Опять? — Хмурится и следит за каждым движением.

— Нет, я же обещала. Просто этот человек знает одного мужчину, с которым мне надо поговорить. Можно? Пожалуйста… Это очень важно для моего выздоровления.

— А с мужем вы не хотите встретиться?

С мужем.… Знаю, про кого он. Очень хочу, но не сейчас.

— Никого не надо больше. Мне надо встретиться с одним человеком. Срочно надо. Пожалуйста. Я бы сама позвонила, но у меня нет телефона.

— А ваш телефон у нас, принести?

— Да.

Врач посылает медсестру за телефоном, сам на меня смотрит.

Я дрожу, делаю глубокие вдохи, чтобы не показать настоящего шторма внутри.

— Тогда можно позвонить сразу этому человеку, а вдруг он ответит? — На что надеюсь, не знаю. Он в тюрьме должен быть. — А вы можете ему сами позвонить и сказать, чтобы приехал, я хочу с ним поговорить.

— Кто это?

— Он был со мной там. Его зовут Александр.

— Ева, я против. Тебе не нужны эти воспоминания сейчас.

— Я контролирую себя. Обещаю. Поверьте мне. В этот раз все будет хорошо. Этот человек… он из прошлого. Я не знаю, чего ждать от него, но, чувствую, это очень важно. — Врач сомневается. — Вот скажите, что мне сделать. Я все сделаю, но помогите, пожалуйста.

— Поешь?

— Хорошо, но немного.

— Ева, я тебе доверяю, но если ты не воспользуешься этим шансом, другого — не будет.

— Спасибо.

— Так кому звоним? Прокурору? — Врач берет в руки мой телефон и передает мне.

— Нет, давайте попробуем сразу Александру. А вдруг? Если он не может приехать, я поговорю по телефону. Или, если не найду, то прокурору.

Я набираю номер и отдаю мобильный врачу. Самой стыдно говорить, что я в психушке.

Я молюсь, чтобы ответил. Звонить заместителю прокурора желания нет.

— Здравствуйте, это Александр? — врач с кем-то начинает разговаривать. Я замираю. Спрашивает, знает ли он меня. Приглашает в клинику, называет адрес. Мне стыдно, что этот мужчина знает обо мне такое, но это наш с ним разговор. — Хорошо. Она вас ждет.

Быстро. Кратко. По делу.

— Это он был? Он придет? — с надеждой киваю на погасший экран.

— Да, минут через двадцать будет.

— А можно сегодня без таблеток и наедине, пожалуйста? Я буду держать себя в руках, если что, только тогда, но я контролирую себя. Хочу поговорить с ним. — Голова очень тяжелая, таблетка бы сделала свое дело, но я хочу мыслить трезво.

— Хорошо, давай попробуем, Ева. Тогда пока поешь?

— Да, я бы хотела чая, очень сладкого и батон. Больше пока ничего не хочу.

— Хорошо, уже лучше. А то капельницами кормить тебя не очень хорошо.

Пока жду Александра, кусаю батон, прихлебывая чай. Не знаю, что хочу от него услышать. Разговор у нас должен как-то сам начаться.

Пока жду его, в реальность понемногу возвращаюсь.

Диана, моя малышка, смотрит на меня из воспоминаний. Трясти начинает всю. Сжимаю кулаки. Я смогу справиться и не плакать. Мне нельзя. Валера сказал, что Вова и Диана с ним. У них все в порядке.

А мне страшно к детям подходить. Ко всем страшно. Я убить могу. Тремор в руках не могу сдержать. Не знаю, что с этим делать, как дальше жить. Как простить себя?

Пью чай очень медленно, растягиваю. Все надеюсь, что я всего лишь замерзла.

Время пролетает незаметно. У меня ещё полкружки, а медсестра уже заглядывает в палату и приглашает Александра.

— Здравствуйте, — шепчу и откашливаюсь.

— Здравствуй, Ева.

— Вы можете оставить нас наедине? Врач разрешил. — Предупреждаю медсестру.

— Хорошо.

Она же будет под дверью все слушать. Будет начеку, чтобы меня контролировать.

— Как ты, Ева?

— Вас отпустили, потому что вы рассказали правду? Меня скоро арестуют? — Он приехал слишком быстро для того, кто должен быть арестован.

Мужчина проходит и становится возле окна. Как раз там, где я видела маму последний раз во сне.

— Нет, меня отпустили под подписку о невыезде, это была самооборона. Никто не виноват.

— Почему вы тогда это сделали? Взяли вину на себя? — Чтобы остатки чая не разлить, ставлю кружку на тумбочку. Тру запястья часто-часто. Зубы сжимаю, чтобы волнение сдержать. Они были знакомы. — Кто он вам? Как вы там оказались?

— Ева, — смотрит в глаза, вздыхает тяжело. — Если бы когда-то я не совершил ошибку, этот человек никогда бы не появился в твоей жизни. — Поднимает глаза в потолок и снова вздыхает.

— Я вас не понимаю.

Александр отталкивается от подоконника и идет в мою сторону. Присаживается рядом, так получается или специально, но он на колени становится. Берет мои ладони в свои и крепко сжимает. Касается губами. Оставляет легкий поцелуй.

— Прости… что так поздно обо всем узнал. — Пальцы вздрагивают, когда чувствую на коже слезу. Он плачет. — Прости, дочка.

— Как вы меня назвали? — Переспрашиваю, потому что ничего не понимаю.

— Ева, я твой отец.

Я замираю. Только сердце внутри стучит, остальное словно на паузе все. Мужчина смотрит в глаза, ждет моей реакции.

— Мой отец погиб.

— Да, — кивает, соглашается, — для всех я погиб. Взял девичью фамилию своей матери, имя оставил. Ты Александровна по мне.

Я аккуратно забираю свою ладонь из его рук. Отстраняюсь. Этот человек мне чужой. Если это правда, то ничего не изменится. Этот мужчина бросил мою маму. Что бы там ни случилось.

Прикрываю глаза и вспоминаю сон. Мама так отчетливо просила простить его. Ей легко там его прощать. А мне зачем? Что мне теперь с этого? Его не было, когда надо мной издевались, когда я была на грани, когда осталась одна, когда маму хоронила. Его не было тогда. Зачем он мне сейчас?

— Выслушаешь? — Пожимаю плечами неопределенно. Мне всё равно. Хотя нет, не всё равно.

— Хотите ответить на мои вопросы?

— Да, спрашивай.

— Откуда знаете отчима? Вы друзья? Почему раньше не объявились? Как давно узнали, что я ваша дочь? Чего ждете от меня?

— Я военный, Ева. Мы попали в окружение. Недалеко от меня взорвался снаряд. Когда пришел в себя, был уже в госпитале. Диагноз узнал уже по факту. Ногу ниже колена оторвало.

Зажмуриваюсь и сжимаюсь, не хочу это слушать. Валере, наверное, было бы интересно, мне нет. Передергивает от этого. Но набираюсь сил и снова на него смотрю.

— Побоялся вернуться инвалидом? — Молчит, вздыхает, я додумываю остальное сама. — Думаете, любят за две ноги и две руки? Сейчас ставят протезы, делают невозможное. Да и тогда делали, наверное. — Последние слова уже срывают голос.

Мужчины иногда такие эгоисты. Только о себе и думают.

— Это не все, Ева. Ты не маленькая уже. Буду говорить, как есть. — Не все. У него другая женщина, что ли, появилась? Измена маме — это как измена нам обеим. — С ранением ноги задело и другую сферу. Половую. Возвращаться импотентом не хотелось. Не говори, что это не важно. Это очень важно и чувствовать себя ущербным и не доставить своей женщине удовольствия — это даже хуже, чем отсутствие ноги. Это сейчас и женщин превращают в мужчин, тогда нет.

Я опускаю глаза. Щеки горят. По ним в то же время слезы текут. Хотела бы я сказать, что это не важно, но важно же. Женщина может и потерпеть, разные варианты есть, а мужчине как?

— Ева, мне было проще так. Я отлежался в госпитале. Много раз хотел написать ей, обрадовать, сказать, что ошибка. А потом понимал, что дальше будет. Я бы злился на себя, она бы на нас, что так получилось. Ничего бы не вышло хорошего. Спроси своего мужчину, что бы он делал, если бы варианта вылечиться не было?

— Я бы всё равно его любила.

— Ты да, а как бы чувствовал себя он? Женщине сложно понять мужчину. — Он поднимается и садится рядом со мной на кровать, обнимает и прижимает к себе. — Слышала, что мужчины с Марса, женщины с Венеры? Мы очень разные, и то, что для женщины трагедия, то для мужчины пустяк, который он решит за пять минут, и наоборот. Ева, я клянусь, когда уезжал в длительную командировку, ещё не знал, что мама была беременна.

— Если бы знали? — голос дрожит, слезы не остановить, но никто и не одергивает меня. Позволяет чувствовать то, что я хочу в этот момент.

— Ева, в нашей жизни слишком много “если бы”… Давай без этого. Получилось так, как получилось. Когда я спустя несколько лет решил узнать, как она живет, то выяснил, что у нее есть мужчина и ребёнок. Я не разбирался чей, просто отпустил ее. Это было правильно. И я был искренне рад за маму.

— Она все время ждала, что ты вернешься, что ошибка произошла. И я тоже. Ты не представляешь, как жить, когда у тебя нет отца. Когда всех девочек забирали отцы, а меня никогда. Некого папой назвать было. — Губу прикусываю от боли, чтобы не зарыдать вслух. Я обещала держаться, но как? Они бы попробовали сами.

— У вас все в порядке? — заглядывает медсестра.

Хорошо, что я спиной к двери сижу, успеваю слезы вытереть из глаз.

— Они не должны видеть, что я плачу, — шепчу ему.

— Да-да, мы разговариваем. Ещё немного, если можно? — Александр разворачивается и кивает медсестре. Избавляет меня от объяснений. Прикрывает.

— Хорошо, если что, позовите меня.

Медсестра оставляет нас.

— Я всегда мечтал о дочери, но понимал, что у меня уже никогда не будет детей. Мама хотела детей. Когда ушел на военную пенсию, открыл охранное агентство. Опять проверил, как мама. Узнал, что умерла, но у нее осталось двое детей. Подумал, может, им помощь нужна. Тогда и узнал про тебя и Вову. По дате твоего рождения понял, ты моя. Да и по свидетельству о рождении все понятно стало. Когда узнал о тебе, ты в Англии училась, а мне нельзя выезжать из страны. Ждал, когда ты вернешься, открыл счет от имени мамы, чтобы ты получала деньги оттуда.

— Это ваши? — поворачиваюсь к нему.

— Нет, твои.

Не мои. Но возвращать не буду, не с чего.

— А отчим?

— Мы лежали вместе в госпитале в одной палате. Он с переломом. Я без ноги. Около месяца, наверное, лежали. Он такой шустрый был, договориться, обхитрить — по его части. У него оно само самой выходило. Как-то выпили с ним, разговорились, я рассказал про себя, про жену, про проблему. Кто-то заметил, что он лекарства крал из процедурной, рассказал. Он под трибунал попал. Оказалось, когда сбежал, он к вам сразу направился. Многое знал о маме, я же рассказывал, он понял, как к ней подход найти.

— Урод.

— Когда я о тебе узнал, начал разбираться во всем. Фамилию и имя он изменил, внешность поменял немного, но я узнал. Я месяц видел его двадцать четыре часа в сутки, мне было несложно. Выяснил, что его снова в тюрьму посадили, а ты этому помогла. Ева, что он сделал, почему ты помогала полиции?

— Можно я не буду рассказывать?

— Он что, тебя….?

— Нет, боже, но не надо, пожалуйста… я не хочу это рассказывать.

— Хорошо.

— Я не могу рассказать всего, он плохо ко мне относился. Этого достаточно. Мне надо было найти у Валеры какой-то блокнот и отдать Олегу или как там его зовут. Он обещал отстать от меня. Я забрала Вовку, пошла к врачу, обманула его, украла блокнот, но не вернула отчиму, а пошла с ним в полицию и сдала. Я хотела защититься.

— Почему я раньше не стал интересоваться? — Сжимает мое плечо. — Ведь мог же найти тебя, к себе забрать, защитить.

Сил сопротивляться и отталкивать нет.

— А двух бы забрал? Я Вовку не оставила бы никогда с ним.

— Это его сын?

— Да, его и мамы. Мой брат. Насколько его папаша плохой, настолько Вовка его противоположность. Я не думаю о том, кто его отец.

— Ну и правильно, ему повезло с сестрой. Хочешь, сейчас вас заберу с Вовкой.

— Сейчас не хочу, у Вовки другой папа, Вова его любит.

Выпрямляюсь и смотрю на отца. Вова… он слышал все. Может, что-то видел. Как он там? Кто я для него теперь?

— Если ты военный, ты, получается, и людей убивал?

— Да, приходилось.

— А как с этим потом жить?

— Хочешь поговорить о том, что произошло? — Я киваю. Он тот, кто проходил через это. — Если ты не профессиональный киллер — выстрелить в другого человека — очень тяжело, даже если у него в руках оружие и ты точно знаешь, что он — подлец, негодяй и убийца. Но если выстрелили в тебя — словно отпускает какие-то тормоза. Психика очень сложная и продуманная штука. Она очень умело защищается. Привыкаешь.

— Я не привыкну. Не могу забыть. Я боюсь к детям подходить. Если я сделала это раз, то смогу и другой.

— Забыть сложно, конечно, легче, когда не видишь. Надо просто относиться к этому по-другому. Ева, представь, что у тебя есть пистолет, а на тебя прыгает волк, ты бы выстрелила?

— Да, но волк это не человек. С ним нельзя договориться.

— Это другое. Глеб или Олег, как ты его знала, выстрелил в меня. Потом также выстрелил бы в тебя. Ты не убийца, ты защищалась.

— Я не смогу всё равно.

— Ева, ты хотела бы, чтоб дети остались без мамы? Чтобы этот врач воспитывал твою дочь один? Чтобы ты никогда не встретилась с подругами? Не погуляла на своей свадьбе? Ты хотела бы себя лишить всего этого? — выстреливает словами, попадая точно в цель.

— Нет, — тихо отвечаю.

— Я не просто так оказался там. Я знал, что Глеб сбежал, догадывался, что поедет к тебе. Когда подъезжал к твоему дому, увидел, как он уезжает с детьми. Мне это показалось подозрительным, он беглый. Я за ним проследил. Когда увидел, что он привез детей на дачу и как обращался, позвонил в полицию. Ждал их, решил так безопасней будет. А ты так быстро приехала, проскочила в дом, я не успел предупредить и защитить тебя. Ева, так действовать нельзя. Без плана. Могла хуже сделать.

— Я не думала тогда.

— Я когда услышал выстрел, тоже не стал ждать полицию, бронежилет надел и пошел к вам. Дальше знаешь. Блефовал. Немного отвлечь его хотел. Ты, молодец, не выдала меня.

— Так вот, почему он вас не убил.

— Да, смотри, — Александр расстегивает рубашку и показывает синяк в области сердца. — Это гематома после выстрела осталась. Если бы не ты, он сделал бы это. Он бы убил меня, если б не бронежилет. Он бы убил тебя или сделал из тебя инвалида. Этот человек не пожалел бы нас. Убил, изнасиловал, боже, Ева, кто знает, что у него в голове. Я бы не допустил этого, но он мог попасть мне в голову. Там защиты не было. Не знаю, в кого целился, но он стрелял в детей. Он своего сына не пожалел. Ева, пойми это. Ты спасла всех. Ты об этом должна думать. Да, сейчас ты смотришь на все с одной стороны, но старайся думать и о другом. Не что ты потеряла, а что все твои родные и ты сама живы.

— Я жива, а ты сидеть будешь?

— Надеюсь, что нет. — Усмехается и сжимает руку. — Самооборона была. С тобой говорить будут, показания брать. Не бери на себя вину. Скажи, что не помнишь ничего.

— Нельзя же обманывать.

— Я хочу избавить тебя от всей этой процедуры. Мне всё равно уже. И я знаю, что сказать надо.

— Прокурор знает.

— Он ничего не скажет.

— Скажет, он уже два года мечтает посадить меня.

— Я сам его посажу, если он тронет мою дочь. Слышала, что у Фемиды глаза завязаны, а руки заняты. Просьба — взятки оставить у прокурора. У каждого из них что-нибудь да есть.

— Ты его не знаешь, он не отстанет.

— Ты где сейчас? В больнице. Если бы он хотел пустить твои слова в дело, они бы уже были в нем. Там нет ничего про это. Поэтому скажи, что стресс и не помнишь.

— Мне врать придется.

— Я все возьму на себя. Не нужно тебе в биографии такое пятно. Мне уже всё равно не отмыться. И за детей не бойся. Никто тебе больше оружие в руки не даст.

— Ева, понимаю все, свалился я на тебя. Ничего не требую, но хотел бы быть частью твоей жизни. Хоть на старости лет побыть отцом и дедом.

Как бы со стороны не выглядело мило, но он чужой мне человек. Мне привыкать к нему надо. Дети пусть общаются с дедушкой. Вова ему, правда, как сын мог бы быть. Не знаю, как правильно. Запутано все.

Мама просила его простить, знала все. Не просто так приснилась. Так вовремя. Но мне нужно время. Умом понимаю, что отец и все такое, но сердце не может этого принять. Мужчины в моей жизни по-разному относились ко мне, доверие к каждому шаткое. К Александру пока только от нуля оторвалось в положительную сторону.