Глава 22

— Рустам Шамильевич, Алексию Дмитриевну забрали. Нам вмешиваться?

— Что-о?

— Люди Ибрагима Маратовича в универе…

— Халилова?

Рустам вскочил и, не чувствуя ног, ринулся вперед.

— Да.

— Где они?

— Двор с восточной стороны. Где пожарная лестница. Так нам вмешаться?

— Не выпускать… со двора…

Он не разбирал дороги. Несся, сбивая тех, кто попадался на пути. Плохо соображал, почти ничего не видел. Хорошо, что знал, где находится пожарная лестница в восточном крыле. Иначе…

Халилов… Сука! Сам король металлургов! Это не Дагаевы…Это…

Другое.

Грудь запекло.

Порвет. Рустам… Каждого. Если с Лешки хотя бы один волос… Если ей что-то сделают…

Но сначала надо успеть!

Воображение не щадило Рустама. Подкидывало одну картинку за другой, и вроде бы разум трепыхался, пытался успокоить его, сказать, что Халилов не беспределит давно, что старики вышли на более лояльные договоры, а нутро потряхивало. И боль сдавливала грудину. Там, где сердце…

Они не должны тронуть Лешку… Не посмеют, суки!

— Умаров!

Кажется, он едва не снес кого-то из преподов.

— Извините…

— Ты куда несешься, дороги не разбирая? Я с тобой разговариваю, Умаров!

Похер! Всё потом…

Благо он был в том же корпусе. Сколько он несся? Минуту? Пять? Вечность?

И лестницу долбанную преодолевал, прыгая через пролеты.

А дальше дверь… Незапертая. Он раскрытой ладонью втащил по ней, врываясь во двор и сразу оценивая ситуацию.

Две машины, принадлежащие Халилову. Люди Рустама против людей Дагаевых. Все напряглись, готовые вступить в бой. Как и сам Рустам. Взгляд впился в дорогую наглухо тонированную тачку. А вот это не просто хуево. Это пиздец, как хуево.

Потому что он знал, кому она принадлежит и что браты-акробаты ее не юзали.

Он шагнул вперед.

В этот момент дверь распахнулась и появилась Лешка. Потерянная с глазищами на поллица. И мир Умарова окрасился кровавым… А в голове снова всё та же мысли… Если ее тронули… Если ей что-то сделали…

Она тоже его увидела.

И сразу же бросилась вперед. Рустам с готовностью подхватил ее, вжав в себя.

С ним она! Рядом…

Но, блядь, дрожит, испуганно цепляется.

И этот ее испуг он тоже не забудет и не простит.

— Леша, — пришлось приложить максимум усилий, чтобы его голос прозвучал ровно.

Самого же в лохмотья драло!

Леша и не думала что-либо отвечать, цеплялась в него, как в последний оплот.

Дверь тачки распахнулась с другой стороны и пожаловал Халилов.

Чуйка Рустама не подвела. Херово. Кровь бухала по венам, била по вискам. Но уроки деда не прошли даром. Его лицо оставалось нейтральным.

Халилов наигранно-радостно улыбнулся, точно он, сволочь, был неимоверно рад его видеть. Даже руки развел в приветственном жесте.

Урод…

— Рустамчик… Дорогой… Как ты вырос. Сколько лет, сколько зим…

— И вам…здравствуйте, дядя Ибрагим.

Рустам сильнее прижал Лешу к себе. Та послушно уткнулась ему в грудь. И, кажется, даже перестала дышать. Испугалась девочка… Но ничего, ничего…

— Вот так встреча.

— Разве, дядя Ибрагим?

Их взгляды пересеклись и на несколько мгновений скрестились. Рустам давил аккуратно, не дорос он ещё до того, чтобы открыто вступать в противовес с таким исполином, как Халилов.

Всему своё время. Он ничего не забудет. Ничего.

— Пришлось подняться старику из кресла, немного посуетится. Мои-то парни дуркуют.

Рустам кивнул, давая понять, что понял двойной смысл фразы металлурга.

— Вы больше не пугайте Алексию, Ибрагим Маратович.

— Ну какой я тебе Ибрагим Маратович… А по поводу твоих слов. Конечно, не буду, Рустам, не буду. Одним глазком взглянул на барышню, которая и моему сопляку голову вскружила. Хорошая девка, береги ее, — Халилов улыбнулся так, что у Рустама жилы внутри натянулись.

Потом, попрощавшись, сел в машину.

Рустам тоже повел Лешу к своей. Дорога, какие-то люди… Его охрана следовала следом незримой тенью.

Они дошли до машины. Рустам завел ее и отъехал. Туда, где ни одна душа не будет их видеть. Леша за это время ни слова не произнесла.

Не глуша двигатель, он отодвинул сиденье на максимум и сипло выдавил:

— Иди ко мне.

В руках его она должна быть!

Издав неясный звук, Леша вроде как и потянулась к нему. Рустам решил по-своему. Перехватил её и сам потянул на себя, усадил сверху на бедра. Леша снова что-то протестующе пискнула, но эффект смазался.

В груди бухала так, что дышать было сложно. Невозможно даже. Это не один пропущенный хук, и даже не два. Рустам, как пьяный, посмотрела на Лешу. И всё, словил эффект дежавю.

Мир сузился до узких точек, до её губ, её дыхания, её тела, находившегося в опасной близости от его. Внутри Рустама всё горело, рвалось наружу, билось в клетке рёбер, как зверь, который, наконец, добрался до добычи. И не было конца и края этим долбанным эмоциям.

Он, почти не контролируя себя, впился пальцами в её бёдра, чувствуя под кожей дрожь, жар, живую плоть, которую так долго хотел. Каждый нерв был натянут до предела, каждая мышца напряжена. Он одновременно боялся, что сожмёт слишком сильно, порвёт, сломает, и понимал, что ни хрена не в силах остановиться.

Она была здесь. Рядом.

Наконец-то…

Её губы дрожали, пытались что-то сказать. Пальцы легли на его плечи. Алексия не сжала их. Наоборот, уперлась костяшками, пальцы в стороны развела, точно хотела оттолкнуть его.

И не могла…

А его снова сносило той чертовой волной, которая каждый раз накрывала его, как только Лешка оказывалась в поле его зрения.

Он знал — надо тормознуть. Хотя бы на минуту… Её успокоить. Но как?… Сука, как? Если его самого выносило.

Он шумно втягивал её дыхание, её запах. Глубже, ещё глубже. Пока в голове не осталось ничего, кроме белого шума. Кровь гудела в висках, пульс выбивал дробь где-то в горле, в паху, в кончиках пальцев. Он хотел залезть под её кожу. Хотел, чтобы она кричала его имя. Хотел оставить на ней синяки, которые будут напоминать — это он. Только он.

Он заставил посмотреть на неё четче.

— Леша, ты со мной? — выдавил он из себя. — Со мной?..

Его вопрос заставил её вздрогнуть, всхлип сорвался с побелевших губ.

И его снова накрыло.

Он прижал её к себе так, что кости затрещали, впился зубами в шею, в плечо, в любую часть, до которой мог дотянуться. Руки его шарили по ней, хватали, молили, требовали. Дай же… Ну дай! Согласись, черт бы тебя побрал! И у тебя будет всё… Всё, что пожелаешь…

Он не мог думать. Был не в состоянии. Была только она. И безумие, которое она в нём разожгла.

Рустам крепко держал её за бёдра, пальцы впивались в кожу, будто боялся, что она растворится, исчезнет, если ослабит хватку хоть на мгновение.

— Ответь мне…

Она вздрогнула, её пальцы всё-таки вцепились в его плечи.

Да держит он тебя, маленькую… Держит…

— Ты же знаешь, — наконец, выдохнул она.

Из его груди вырвался рык.

— Не знаю! — резко выбросил он, притягивая её ещё ближе, так что губы почти соприкоснулись. — Говори. Ты. Со. Мной?

Алексия зажмурилась и кивнула. Слабый, почти незаметный жест, который он с жадностью схавал.

— Словами, — продолжал давить Рустам. Его ладонь скользнула в её волосы, запрокидывая голову назад.

— Да! — вырвалось у неё сдавленно, с придыханием. — Да, черт побери, я с тобой! Доволен?

Он бы рад рассмеяться, но что-то нихера не получалось.

Его ответа никто и не ждал.

Рустам метнулся к её губам. Они находились непозволительно близко к его. Рустам не целовал её, он её пожирал. Губы, зубы, язык, всё было оружием, чтобы запечатлеть, присвоить, впитать в себя каждый её вздох.

Он ненавидел себя за слабость, которую она вызывала. Только она… Ни кто больше. Ни одна другая душа. Вот даже сейчас… Она позволила себя поцеловать и его размазало, как щенка. Его руки дрожали, нутро — тоже.

— Теперь ты моя, — рычал он между поцелуями, и слова тонули в её губах, горячих, сладких, ядовитых.

Его бесило, как легко она ломала его. Весь его железный контроль, всю эту холодную расчетливость, она стирала одним лишь стоном, одним взглядом сквозь мокрые ресницы. Сносила к чертям собачьим.

Он кусал её нижнюю губу, чувствуя, как она вздрагивает. Как пытается отстраниться. Мозг подал сигнал, мол, тормози, парень, снова перебарщиваешь… И Рустам бы рад, но что-то шло, как всегда, не так.

— Рустам…

Его собственное имя всё же его тормознуло.

Грудь сдавило сильнее.

Он бы умер за неё…

А она… Она прошептала, всхлипнув:

— Я тебя ненавижу…

— Я знаю… Знаю…

Боль разрывала его на части. Он всё, черт побери, понимал! Всё видел! Но, сука, ни одна сила на свете не заставит его отступиться от Лешки. Отпустить её.

Сейчас ненавидит, завтра — полюбит. Да-а…

И Рустам снова набросился на её губы, не в силах преодолеть внутреннюю потребность. Впивался в её рот с отчаянной злостью.

Её губы были мягкими, податливыми. То, что ему требовалось. Он даст ей нежность… Но потом… Да, потом. Сейчас же каждый его вдох, каждый прикус, каждый стремительный захват её рта оставлял след не только на коже, куда как глубже. Он чувствовал её вкус. Сладкий, с горчинкой, как слишком крепкий кофе, от которого сердце бьется чаще. Он хотел больше. Хотел впитать её целиком, растворить в себе, чтобы ни одна частица её не могла ускользнуть.

Но чем сильнее он брал, тем острее понимал — это он принадлежит ей. Со всеми потрохами.

И от этого безумия он только глубже погружался в поцелуй, теряя остатки разума в её дыхании, в этом бесконечном падении, которое не имело дна.

Оторвавшись от её припухлых, искусанных им же губ, Рустам жестко выдал: — Сегодня у нас свидание, Лешка. Официальное, — и не обращая внимание на то, как распахнулись глаза девчонки, как собственное сердце приняло болезненный удар, добавил: — Для всех.