Глава 30

МИЛЕНА

Июнь 2018

(Настоящее время)

Пошли четвертые сутки, как я сижу в этой дыре. Сколько это еще будет длиться. Хотя как поняла, что именно четвертые? Да все просто. Олег приходит раз в день, ставит передо мной стакан воды и тарелку с этой гребаной растворимой лапшой. Даже специи не добавляет, скотина.

Вид у меня хуже некуда. Грязь въелась в кожу так, что кажется, уже никогда не отмоюсь. Джинсы в пыли и каком-то масле, кофта пропиталась сыростью и плесенью — от нее постоянно тошнит. Если Олег меня не прикончит, я сама задохнусь от собственного запаха. Волосы спутались в один сплошной колтун, и каждый раз, когда я двигаю головой, кожу тянет так, что хочется выть. Руки и ноги затекли от этого проклятого бетона, все ноет и ломит, тело будто не мое.

Слез уже нет. Первые два дня я просто не могла их остановить, они текли сами. Если бы не вода, которую он приносит, я бы уже давно отключилась от обезвоживания.

Каждый его приход — как лотерея. Думаю, что будет сегодня: сдаст кому-то, прикончит или просто снова оставит гнить здесь.

Осколок арматуры, который я спрятала, до сих пор лежит при мне. Пока не пригодился. Он меня не трогает, и это, наверное, единственное, в чем мне повезло. Сейчас ко мне даже бомж побрезговал бы прикоснуться, а Олег и подавно.

Дверь резко открывается, и на пороге появляется мой личный кошмар с водой и этой долбаной лапшой.

— В этот раз хоть специи добавил? — спрашиваю хрипло.

— Так ешь, — отмахивается он. — Скажи спасибо, что вообще кормлю.

— Тогда я бы быстрее сдохла, но тебе это невыгодно.

Он усмехается и ставит еду передо мной.

— Твой уже в Москве, — вдруг говорит Олег. — Весь город на ушах. Наши видели, как он со своими псами по вокзалам носится, ищет.

Ищет. Значит, живой. Значит, уже рядом.

— Найдет, — тихо говорю, опуская взгляд и специально делая голос слабее.

— Думаешь? — фыркает он. — Хотя… давай даже поможем ему, подкину пару зацепок, пусть побегает, интересно же. Он смеется, и от этого смеха становится мерзко. Господи, с каким же чудовищем я встречалась.

— Пусть бегает, — выдавливаю я. — Вы вообще все с ума посходили. Вы чокнутые, ломаете все вокруг, играете в чужие жизни, как будто это игрушка.

Вдох получается рваным, но я не останавливаюсь и продолжаю.

— Мне плевать, найдет он меня или нет. Плевать на ваши разборки и на вашу войну. Из-за всего этого дерьма у меня забрали нормальную жизнь. Вы вломились и разнесли все к чертовой матери.

Смотрю на него прямо. Уже не боюсь ничего.

— И да, я злюсь, — голос дрожит от едва сдерживаемой ярости, — потому что один решил, что может играть в бога, а второй даже не счел нужным сказать, во что меня втянул.

Обида, злость и горечь смешались в один тугой, горячий ком, который душит и не дает нормально дышать. Я чувствую, как глаза жжет от подступающих слез, но я их не позволю пролить. Не сейчас. Не перед ними.

— Я вас всех ненавижу, — произношу уже тише, но с такой силой, что слова режут горло. — И, если у меня будет хоть один шанс, я возьму первое, что попадется под руку, и разберусь с каждым.

Он слушает спокойно, не перебивает, потом выдыхает и проводит ладонью по подбородку.

— Высказалась? Молодец, красивая речь, только бесполезная. Ешь. Завтра, может, будут новости.

Он разворачивается и уходит. Дверь захлопывается так, что звук резко ударяет по ушам. Я остаюсь одна, лежу, смотрю на эту лампочку и понимаю, что держусь уже чисто на упрямстве. Соколов меня найдет, должен найти. А когда найдет, у нас с ним будет очень долгий разговор. Главное — продержаться до его приезда.

Саша:

Четыре дня. Четыре, мать его, дня я ищу ее, а она будто провалилась сквозь землю. Мы с парнями перевернули весь Краснодар, вывернули наизнанку все заброшки, гаражи, промзоны — перерыли все, до чего смогли дотянуться. Но телефон отследить невозможно. Я нашел его в первый же день возле университетского кафе — валялся за углом, и самое странное, что его никто не заметил.

Я надеялся, что на него придет хоть какая-то информация от пекинеса. Может, ему нужны деньги, может, он хочет свалить из страны, может, ему нужна моя фирма или мое место. Да мне уже все равно. Я бы все отдал, лишь бы вернуть Милену. Знаю, что она, скорее всего, меня ненавидит и имеет на это полное право… пусть только будет живая.

Каждый звонок Даши — это тихий крик в трубку: «Саша, я не могу больше, где она?!», а я говорю одно и то же — что ищу, что скоро найдем, что все будет нормально. Хотя сам понимаю, что у меня вообще нет никакой информации, и это давит сильнее всего. Если мои ребята не могут ее найти, значит, все намного хуже, чем я думаю.

Мы сидим на съемной квартире на окраине — четыре мужика, которые не спят, жрут на ходу и работают на износ. Я, честно, безумно им благодарен за то, что они рядом, что не слились, что не ушли, когда у них был шанс жить нормально. Когда я встал у руля, я дал им выбор: уйти или остаться в этом дерьме со мной. Они остались. Потому что, как они сказали, мы семья, а семью не бросают.

Смотрю на них и понимаю, что, как бы херово ни было, без всего этого у меня не было бы их.

Из мыслей вырывает звонок телефона. На экране — неизвестный номер.

— Слушаю, — голос хриплый, будто я не разговаривал, а курил всю ночь.

Парни сразу отвлекаются от ноутов и смотрят на меня. Ставлю на громкую связь, а Стас уже тянется к технике, чтобы пробить, откуда идет звонок.

— Я хотел с тобой поиграть, но мне она так надоела, поэтому приезжай по адресу: Тридцать седьмой километр Староминского шоссе, — голос на том конце сильно искажен. — Район станицы Новотитаровской. Ты поймешь куда тебе надо. Приходишь один. Без своих псов. В семь вечера. Опоздаешь — больше ее не увидишь.

Связь обрывается. На часах 14:50.

— Тридцать седьмой километр, — сразу включается Макс, пальцы уже летают по клавиатуре. — Есть там несколько заброшенных хуторов… … вот, есть один дом, стоит отдельно, примерно в полукилометре от трассы, рядом поля.

— Поехали, — встаю резко, и по венам уже хлещет адреналин. — Я иду один, вы прикрываете с тыла. Макс, берешь дрон, сразу поднимаем, чтобы вы видели обстановку. Как только дам сигнал — заходите.

— Понял, — кивает Кирилл. — Давайте быстро закроем это дерьмо и уйдем в отпуск.

— О, отпуск — это тема, — подхватывает Макс. — Я наконец нормально отдохну, мне как раз нужно навестить одну очень плохую девочку.

— Ты когда-нибудь думаешь о чем-то другом? — бурчит Стас.

— Никогда. — ухмыляется Макс.

Дорога занимает почти три часа. Забрался же, сука, в самую жопу.

Машины оставляем за поворотом, в небольшой ложбине у края поля. С шоссе их почти не видно — скрывают высокие подсолнухи и густой кустарник. Дальше я иду один. Пыльная грунтовка петляет между полями, под ногами хрустит сухая земля. Впереди, на небольшом пригорке, темнеет двухэтажный заброшенный дом с заколоченными окнами.

Сразу видно: здесь давно никто не живет.

Я останавливаюсь метрах в двадцати от перекошенного крыльца и жду.

Пекинес выходит из-за угла дома. Выглядит уставшим, но при этом чистый, аккуратный. Чертов чистюля.

— А ты пунктуальный, — говорит он, останавливаясь у крыльца. — Уважаю таких людей.

— Где Милена? — голос у меня ровный, но я уже все на пределе. Каждая секунда бьет по нервам.

— Внутри. Не в восторге, конечно, от своего положения, проклинает нас с тобой.

Еле держусь, чтобы не убить его на месте.

— Что хочешь?

— Хочу исчезнуть. С новыми документами и с твоими деньгами на новом счете. Половину переводишь сейчас, вторую — когда буду за границей. И твое слово, что охоты на меня не будет. Ни от тебя, ни от твоих псов.

— Сначала я ее увижу, потом будут деньги.

Он нервно усмехается, дергает плечом.

— Не дури. Ты не в позиции торговаться. Делай, как я сказал, и получишь свою девочку.

Делаю шаг вперед — не спеша, но так, чтобы он понял: я не отступлю.

— Нет, пекинес. Будет так, как скажу я. Ты сейчас же ведешь меня к ней, я ее забираю, перевожу тебе деньги, и ты исчезаешь. Если нет — ты прямо сейчас превращаешься в мясо.

Он бледнеет, глаза метаются по сторонам, по полю, по дому, ищет выход, которого у него уже нет.

— Блефуешь.

— Проверь.

Он зависает на секунду, и я вижу, как в нем начинает просыпаться паника. Та самая, когда человек понимает, что его контроль над ситуацией уходит.

— Тогда и она…

— Если с ее головы упадет хоть один волос, ты будешь умирать долго и мучительно, — перебиваю его тихо, но так, чтобы дошло. — Ты сам знаешь, кто я и что делаю с такими, как ты. У тебя один вариант — веди меня к ней.

Он что-то быстро проговаривает себе под нос, словно собирая мысли в кучу, и резко кивает.

— Черт с тобой. Иди через гостиную вниз по лестнице, она в подвале. Код от двери 3312.

Я уже не слушаю дальше. Прохожу мимо него. Он отшатывается. Боится, что я его прямо здесь размажу. И правильно делает. Размажу тварь. Он держит ее в подвале… в сыром, вонючем подвале, сука.

Захожу в дом. Внутри стоит густая пыль, затхлый воздух, пол скрипит под ногами. Но я почти ничего не слышу, кроме собственного пульса, который гулко стучит в ушах. Нахожу нужную дверь в конце коридора. Пальцы дрожат, когда ввожу код — 3312. Замок щелкает, дверь открывается с долгим, мерзким скрипом.

В нос сразу ударяет тяжелый, спертый запах — плесень, сырость, кислая вонь, приторный аромат растворимой лапши.

Милена лежит на голом бетонном полу в углу. Вся в грязи. Одежда мятая и заскорузлая, волосы спутались в один большой колтун, лицо бледное, осунувшееся.

Я медленно подхожу ближе, стараясь ступать как можно тише, чтобы не напугать ее. Сердце колотится где-то в горле. Когда я останавливаюсь в паре шагов, она медленно, с видимым усилием поднимает голову.

Это бьет сильнее любого удара.

— Родная… — голос срывается, становится хриплым и дрожащим, почти ломается на последнем слоге.

Она смотрит на меня долго, будто пытается понять, реальность это или очередной кошмар. В ее глазах усталость, боль и что-то холодное, отстраненное. Она чуть отодвигается назад, вжимается спиной в стену, словно боится, что я могу причинить ей вред.

Этот инстинктивный жест режет особенно сильно.

— Это я, — говорю тише, останавливаюсь и поднимаю руки ладонями вверх, чтобы не давить. — Это я, зеленоглазик. Я пришел за тобой.

Милена смотрит мне прямо в глаза. Долго. Внимательно. Я вижу, как в ней медленно проступает понимание — это действительно я, я ее нашел. Но в ее взгляде нет той теплоты, к которой я привык. Там только усталость и сдержанная злость.

Она кивает. В этот момент сверху доносится короткий крик Олега, глухой хлопок, а потом в наушнике раздается спокойный голос Кирилла:

— Устранен. Все чисто.

Я на него не реагирую. Все мое внимание только на ней.

— Все закончилось. — тихо говорю я и осторожно протягиваю ей руку.

Она смотрит на мою ладонь, потом на меня. Несколько секунд колеблется, но все-таки вкладывает в нее свою руку. Ее пальцы ледяные, дрожат. Аккуратно тяну на себя, помогаю подняться и придерживаю за талию. Хочу просто подхватить ее на руки и вынести отсюда к чертовой матери, но она чуть напрягается, упрямо удерживается на ногах и не дает этого сделать.

— Не закончилось, Соколов, — говорит она осипшим голосом. — Отвези меня домой. Там поговорим.

— Хорошо.

Понимаю, что разговор будет тяжелым, но это потом. Главное — она жива и сейчас рядом.

Чувствую, как ее немного ведет в сторону, но она упрямо делает шаг сама. Второй дается тяжелее, колени подкашиваются. Крепче обхватываю ее за талию, чтобы она не упала. Она делает короткую паузу, собираясь с силами, а потом продолжает идти, упрямо глядя перед собой.

Медленно поднимаемся по лестнице. Каждая ступень дается ей с усилием. Я практически тащу ее на себе, но стараюсь делать это так, чтобы она не почувствовала слабость. Дыхание у нее сбивается, она тихо втягивает воздух, пытаясь скрыть, насколько ей плохо.

Выхожу первым, оглядываюсь. Мозг работает на автомате — проверяет углы, выходы, окна. Все чисто. Парни сделали свое дело. Вывожу ее из дома, и только на улице наконец вдыхаю полной грудью. Запах подвала до сих пор стоит в носу.

Солнце бьет в глаза. Она щурится, отворачивает лицо. Я чуть смещаюсь, закрывая ее собой, чтобы приглушить свет, и аккуратно веду дальше к дороге.

— Держись, — тихо говорю, хотя понимаю, что она и так держится из последних сил.

Милена ничего не отвечает, просто идет рядом, почти не опираясь, не хочет показывать слабость. Но пальцы все равно сжимаются на моей руке сильнее.

У машины нас уже ждут парни. Кирилл первым делает шаг вперед, но останавливается, увидев ее состояние. Макс молча открывает заднюю дверь. Стас отводит взгляд в сторону, сжимая челюсть.

Аккуратно усаживаю ее на сиденье, сам присаживаюсь рядом, не отпуская руку. Она не одергивает, но и не смотрит на меня.

Дверь захлопывается. Машина трогается. В салоне повисает тяжелая тишина. Никто не говорит ни слова. Только мотор гудит и колеса шуршат по грунтовке. Поворачиваю голову к ней, хочу спросить, все ли нормально, но понимаю, что любое слово сейчас будет лишним. Поэтому мне ничего не остается, как показать, что я рядом, что она в безопасности.

Машина набирает скорость, выезжаем на трассу. За окном мелькают поля, дома, заправки, но я ничего не вижу. Все внимание только на ней — на том, как она сидит, как дышит, как держится из последних сил. Замечаю, как ее чуть потряхивает.

— Может воды? — тихо спрашиваю, протягивая бутылку с минеральной водой.

Она молча качает головой, не поднимая глаз. Во мне мгновенно вскипает злость. Хочется остановить машину, выйти и проораться, разнести все к чертовой матери. Но я сижу, стиснув зубы, и молчу.

Сейчас важна только она.

Макс, сидевший на переднем пассажирском, нарушает гробовую тишину.

— Ну что, командировка удалась, — говорит он неестественно бодро. — Главное, все живы-здоровы. А там, глядишь, и отпуск…

— Макс, — предупреждаю я.

Он замолкает на полуслове и буквально вжимается в сиденье. В машине снова становится тихо. В этот момент у Кирилла звонит телефон. Он смотрит на экран, тяжело выдыхает и отвечает.

— Даш… Да, нашли. Жива. В порядке… — короткая пауза, он смотрит на Милену через зеркало. — Нет, не совсем, но… Привезу тебя к ней домой завтра. Да… все расскажем. Скоро будем.

Сбрасывает звонок и убирает телефон. Больше ничего не говорит. Я все-таки поворачиваюсь к ней.

— Милен…

Она поднимает глаза на меня. Там нет истерики, нет слез — только пустота и холод. От этого становится еще тяжелее.

— Не сейчас, — говорит она спокойно, но голос хриплый. — Я же сказала, дома поговорим.

Снова киваю. В последние несколько минут я только и делаю, что киваю на ее слова. Сказать нечего.

Осторожно провожу большим пальцем по ее ладони — почти незаметно, как раньше, когда она нервничала. Сейчас это не вызывает никакой реакции. Она просто позволяет держать ее за руку.

Машина останавливается у дома. Выхожу первым, обхожу и открываю дверь с ее стороны, подаю руку.

— Аккуратно.

Милена ненадолго останавливается, внимательно осматривается и лишь потом идет дальше.

Не отпускаю ее. Веду к подъезду, чувствуя, как между нами нарастает напряжение. Сейчас наступит момент, которого я боялся больше всего.