Глава 32

Милена

Ноябрь 2018

(Настоящее время)

С того разговора с Соколовым проходит почти полгода.

За эти шесть месяцев моя жизнь превратилась в какой-то странный, затянувшийся режим выживания. Я почти каждый день хожу к психологу. Кристине я рассказала только часть правды: что меня похитил бывший парень, а другой человек меня спас. О том, кто на самом деле стоит за всем этим, о семье Соколова, об угрозах и о том, чем он на самом деле занимается, я умолчала.

Да, я понимаю, что для нормальной терапии это неправильно. Но я не могу вывалить ей все. Кристина мне нужна, чтобы окончательно не сойти с ума. Чтобы было кому хотя бы частично выговориться.

С Дашкой мы общение не прекратили. Я больше не хочу повторять ошибки прошлого и сжигать все мосты дотла. С Антоном мы продолжаем заниматься. Эти занятия остаются одним из немногих светлых пятен. У него большие успехи: он уже говорит отдельные слова, пытается строить простые предложения, хотя иногда еще сильно стесняется.

Несмотря на весь этот внутренний хаос, я продолжаю работать. Хожу к другим детям, веду занятия, улыбаюсь родителям и делаю вид, что все нормально. Хотя это «нормально» иллюзия.

Когда Даша узнала о нашем расставании с ее братом, она даже не удивилась. Просто долго молчала, а потом тихо сказала: «Я понимаю». К тому моменту она уже знала почти все про свою семью. И, как и я когда-то, пережила настоящий шок. Оказывается, всю жизнь она прожила в криминальной семье и даже не подозревала об этом.

Что касается Соколова… он сдержал слово и остался рядом. Правда, на расстоянии.

Каждые три дня мне приносят цветы — всегда красивые, свежие, с маленькой карточкой. На них он пишет, что любит и скучает. От этих слов у меня в животе снова оживают бабочки, крыльями бьются о ребра, но я заставляю себя вернуться в реальность и выдохнуть.

Каждый день он пишет сообщения. Я их читаю, но ни разу не ответила.

Он не давит, не спрашивает, почему молчу, не просит встретиться. Просто рассказывает о своем дне. Например:

«Сегодня Антошка наконец сказал «дядя Саша» полностью, а не по слогам. Дашка чуть не расплакалась от счастья».

Или:

«Открыли новый спортивный клуб. Пацаны уже записываются. Думаю, через пару месяцев свободных мест не будет».

А иногда просто:

«Доброе утро. Надеюсь, у тебя все хорошо».

У меня иногда такое чувство, будто у нас все нормально. Будто не было того тяжелого разговора. Словно мы вернулись на пять лет назад, когда между нами был только экран и то светлое, чистое чувство влюбленности.

Я читаю каждое сообщение. Иногда улыбаюсь. Иногда долго смотрю в экран, потом выключаю телефон и кладу его подальше. Но мысли все равно возвращаются к нему.

Проходит еще две недели этой громкой войны с самой собой.

И в один из вечеров я понимаю, что больше не могу держать все в себе. Мне нужно поговорить с тем, кто знает всю картину.

Я пишу Дашке:

— Можно к тебе сегодня вечером? Нужно поговорить.

Она отвечает почти сразу:

— Конечно, приходи. Буду ждать.

Вечером я прихожу к ней. Она встречает меня у порога сразу с бокалом белого вина и протягивает его мне.

— Может, ты дождешься, когда я хотя бы разденусь? — изогнув бровь, спрашиваю я.

— Нет, давай с порога глоток и пойдем на кухню. Устроим разговор по душам. Будем друг другу плакаться в жилетку и решать, что делать с теми проблемами, которые мы сами себе и создали.

— Вижу, ты уже подготовилась, — киваю на ее почти пустой бокал.

— Конечно, — фыркает она. — Давай раздевайся и пошли.

Я стягиваю куртку, бросаю ее на кресло. Дашка сразу тянет меня за руку на кухню. Там горит маленький торшер на подоконнике, свет мягкий, теплый. На столе — бутылка вина, тарелки с сыром и виноградом, зажженная свеча.

Даша садится на табурет, поджимает под себя ногу и смотрит на меня в упор.

— Ну кто начинает? Ты или я? — голос у нее серьезный, без привычного веселья.

Я опускаюсь напротив, обхватываю ладонями бокал и смотрю в него, потому что пока не могу поднять глаза.

— Давай я, — тихо говорю. — Я не знаю, что делать, Даш. Вообще. Я хочу быть с Сашей. Правда хочу. Но этот мир, в котором он живет… Я боюсь его. Боюсь всего этого. Боюсь, что не справлюсь. Боюсь, что однажды он не вернется. Или что меня просто раздавят те, кто сильнее.

Голос дрожит. Зажимаю губы и делаю глоток вина — холодное, терпкое, оно хоть немного унимает дрожь.

Даша молчит пару секунд, потом протягивает руку через стол и накрывает мою ладонь своей теплой ладонью.

— Слушай меня, — говорит она тихо, но твердо. — Я тебя понимаю. Честно. Я знаю, как страшно любить того, кто связан с таким дерьмом. Но ты должна ему верить. Слышишь? Если ты действительно его любишь — по-настоящему, — то надо довериться. Потому что без доверия у вас ничего не получится. Только страх и бег по кругу.

Я поднимаю глаза. Она смотрит на меня, не отрываясь — в ее взгляде тепло, без жалости и осуждения.

— Ты права, — выдыхаю. — Я знаю, что ты права. Но это все… сложно, Даш. Каждый день просыпаться и думать: а завтра для нас наступит? А сегодня мне позвонят и скажут, что с ним что-то случилось? А сегодня я сама стану мишенью?

— Сложно, — кивает она, не убирая руку. — Жизнь вообще сложная штука, Милен. Она никогда не была простой. Но если она дает тебе шанс на настоящую любовь — такую, от которой колени дрожат и внутри все переворачивается, — это нельзя упускать. Потому что таких шансов может больше не быть.

Она пытается не смотреть на меня, но я вижу, как у нее дернулся уголок губ — и понимаю, что она вспомнила свое. О чем сегодня, наверное, тоже расскажет.

Я накрываю ее ладонь своей и медленно выдыхаю.

— Спасибо, — тихо говорю я.

— Не благодари, — фыркает Даша, и в голосе снова появляется привычная наглая нотка. — Давай лучше вино пить и ныть дальше. Потому что моя история не легче твоей, и ты сейчас будешь меня слушать.

Она тянется к бутылке и подливает нам обеим.

— Рассказывай, — киваю я, чувствуя, как впервые за несколько месяцев мне становится чуть спокойнее, будто кто-то приоткрыл окно в душной комнате и впустил свежий воздух.

— Ладно, слушай, — Дашка отпивает вино и ставит бокал на стол. — Мне тогда было лет тринадцать-четырнадцать. Ты же поняла, что разговор будет про Кирилла? — щурится она, глядя на меня.

— Конечно. Спрашиваешь еще, — делаю глоток вина и удобнее устраиваюсь на стуле.

— Кирилла, Стаса и Макса я знаю чуть ли не с пеленок, но именно в подростковом возрасте мое сердце почему-то выбрало Кирилла. И хоть убей, я до сих пор не понимаю почему. Меня к нему тянуло как магнитом. Я будто чувствовала, когда он приезжал к нам, еще до того, как он появлялся на пороге, — она усмехается уголком губ. — Конечно, взаимностью он мне долго не отвечал. До одного дня.

Последнюю фразу Даша произносит едва слышно.

— Что случилось?

— Случился мой день рождения, — она опускает взгляд и медленно проводит пальцем по ножке бокала. — Мне исполнилось девятнадцать. Мы с одногруппницей пошли в клуб, и там оказался Кирилл. У него была какая-то деловая встреча.

— Встреча? В клубе?

— Я тоже тогда удивилась. Думала, такие вещи проходят в офисах, ресторанах, где угодно, но точно не там. Клуб, кстати, был так себе. Кирилл потом предложил поехать в другое место, и мы сменили локацию.

— Мне уже не нравится, чем закончится этот рассказ, — тихо говорю я.

Я и так знаю, что Антон — сын Кирилла. Но по Даше видно — ей до сих пор тяжело это вспоминать. И вместе с этим ей давно нужно было кому-то все выговорить.

— Ты и так знаешь концовку, — Даша снова подливает нам вина. Я даже не заметила, как мы опустошили бокалы за этим разговором.

Я молча киваю.

— Мы приехали в другой клуб, где нас уже ждал Кирилл. Хорошо так выпили. А дальше алкоголь сделал свое дело. Мы переспали, — она делает короткую паузу. — Он был моим первым мужчиной. Но, похоже, Кирилл тогда был настолько пьян, что утром почти ничего не помнил. А я, наоборот, моментально протрезвела.

Она тихо усмехается, но в этой усмешке нет веселья — только усталость и старая, давно припрятанная горечь.

— И знаешь… несмотря на боль, несмотря на все, мне тогда с ним было хорошо.

— Даш… — начинаю я, пытаясь хоть как-то ее поддержать, но она сразу перебивает:

— Не надо, Милен. Правда. Все нормально.

Несколько секунд между нами висит тяжелая тишина. Вино в бокале уже кажется тягучим, как сама память.

— Почему ты не сказала ему, что Антон его сын, когда поняла, что он отец ребенка?

— А зачем? — она поправляет хвост и пожимает плечами. — Много воды утекло. Тем более Кирилл сказал, что это ошибка. Что этого не должно было случиться и лучше все забыть. Так зачем говорить о ребенке человеку, для которого наша близость — ошибка? А потом появился Валера… Ну и дальше ты знаешь.

— Даш, тут ты не права, — качаю головой. — Он назвал ошибкой не ребенка. И я уверена, он давно жалеет о своих словах.

— Милен, уже неважно, что именно он тогда имел в виду, — резко отрезает она. — Он разрушил все, даже не начав.

— Весело, конечно, — тяжело вздыхаю я.

— Ну вот. Такие дела. Обе вляпались.

— Обе вляпались, — повторяю я, поднимая бокал. — Ну давай. За то, чтобы не облажаться окончательно.

— Давай, — усмехается Даша и чокается со мной. В ее глазах — усталость и странное облегчение, будто этот тост помог отпустить хоть часть прошлого.

Просыпаюсь от того, что шея затекла так, будто я уснула не на диване, а где-то на жестком полу. Морщусь и медленно открываю глаза. В гостиной полумрак, только сквозь шторы пробивается бледный утренний свет — он ложится на пол широкими полосами, делая комнату чужой и незнакомой.

Голова гудит просто невыносимо, как будто у меня там застряла целая рота барабанщиков.

— Боже… — хрипло выдыхаю себе под нос и снова прикрываю глаза.

Во рту сухо, волосы растрепались, плед сполз на пол, а на журнальном столике до сих пор стоят почти пустая бутылка вина и два бокала. На одном остался след от Дашиной помады — ярко-красный, упрямый.

Я медленно сажусь, жмурясь от боли в висках. В памяти постепенно всплывает вчерашний вечер. Как мы сидели на кухне, сначала просто болтали, а потом разговор вдруг стал слишком личным. Даша впервые за долгое время действительно открылась мне. Без привычных шуток, без вечного сарказма. Просто рассказывала. Про Кирилла. Про Антона. Про то, как ей было тяжело тогда и как тяжело иногда до сих пор, даже если внешне она давно научилась с этим жить.

Помню, как мы сидели глубокой ночью — босые, уставшие, растрепанные — и обсуждали мужчин так, будто это самая большая проблема в мире. Помню, как Дашка сначала смеялась с какой-то ерунды, а потом с абсолютно серьезным лицом доказывала мне, что у всех Соколовых проблемы с головой. Помню, как я сама неожиданно рассказала ей то, что обычно держу при себе.

И если бы не проснувшийся Антон, мы бы точно просидели до утра.

Малой тогда сонно вышел из комнаты, щурясь от света, сжимая в руках своего потрепанного плюшевого медведя. Волосы торчали в разные стороны, пижама перекрутилась, а сам он выглядел настолько недовольным, что мы с Дашей еле сдержали смех. Он молча забрался к ней на колени, уткнулся лицом ей в плечо и почти сразу начал засыпать обратно.

И на этом наш вечер закончился. Точнее, уже ночь.

Я провожу ладонью по лицу и медленно встаю с дивана. Тело ломит так, будто меня вчера не вином поили, а заставляли мешки таскать.

Из кухни доносится тихий звон посуды — такой обычный, домашний звук.

Усмехаюсь себе под нос.

— Привет, пьянчушка, — говорит Дашка с легкой ехидной улыбкой, едва я вваливаюсь на кухню.

— Ой, кто бы говорил, — огрызаюсь я, чувствуя, как язык еще шершавый и противный после вчерашнего. Хватаю со стола стакан с водой и выпиваю залпом. Холодная вода резко бьет в горло, на миг даже в голове проясняется.

— Сейчас Саша придет, — небрежно бросает она, будто между делом.

Я сразу давлюсь. Кашляю, согнувшись пополам, а в груди взрывается настоящая паника. Сердце колотится так, будто хочет выскочить и убежать раньше меня.

— Вот видишь, — Дашка протягивает мне салфетку. — Уже от одного упоминания его имени тебя штормит.

Я выпрямляюсь и бросаю на нее мрачный взгляд.

— Не начинай.

— А кто, если не я? — она скрещивает руки на груди. — Мил, вам давно пора нормально поговорить.

Я молча отворачиваюсь к окну.

— Серьезно. Хватит уже бегать друг от друга. Точнее, тебе хватит бегать от него.

От этих слов внутри все неприятно сжимается.

— Даш...

— Что Даш? Ты любишь его. Он любит тебя. Вы оба мучаетесь, но продолжаете делать вид, что так и надо.

Я открываю рот, собираясь что-то ответить, но так ничего и не говорю.

— Вот именно, — тихо замечает она. — Потому что тебе нечего возразить.

Я только крепче сжимаю стакан в руках. В голове шумит. После вчерашнего, после всего, что произошло, я вообще не понимаю, как себя вести.

— Он уже приехал, — говорит Дашка, бросив взгляд в окно.

— Что?

— Что слышала, — отвечает она.

Я машинально поворачиваю голову в сторону окна, хотя прекрасно понимаю, что с моего места ничего не увижу.

Внизу хлопнула дверца машины. Затем по лестнице несутся тяжелые, уверенные шаги. Каждый удар подошвы по ступеням отдается эхом у меня в груди: он здесь, он уже рядом.

Стою посреди кухни и не могу двинуться. Сердце стучит так громко, что кажется — он услышит его еще с лестничной площадки.

Дверь в квартиру открывается. Щелчок замка. Он вошел.

Саша снимает куртку на ходу. Высокий, крепкий, черная водолазка плотно обтягивает плечи. Волосы чуть растрепаны, словно он всю дорогу теребил их рукой. Кивает Дашке как бы говоря: «Спасибо, что позвала».

Потом он видит меня.

На мгновение он лишается дара речи. Лицо каменеет, а в глазах вспыхивает столько эмоций сразу, что у меня перехватывает дыхание: радость, боль, облегчение, страх. Он делает шаг вперед, но сразу останавливается, словно боится, что одно неверное движение — и я снова исчезну.

— Милен… — выдыхает он хрипло, голос дрожит.

Вижу, как у него напрягается челюсть, пальцы сильнее сжимают куртку. В его взгляде — тоска прошедших месяцев, нежность, тихая злость на себя и осторожная, почти болезненная надежда.

— Ты здесь, — тихо говорит он. В этих двух словах слишком много чувств…

Даша тихо уходит из кухни, оставляя нас вдвоем на кухне. Но я все равно ощущаю ее присутствие — она поблизости, на всякий случай.

Саша смотрит мне прямо в глаза. Я вижу, как он тяжело сглатывает.

— Я думал, ты не захочешь меня видеть, — наконец говорит он. Голос низкий, надломленный. — А ты здесь.

— Да, Саш… — улыбаюсь я ему дрожащей улыбкой. — Я здесь.

Он подходит ближе. Так близко, что я сразу чувствую его запах — теплый, мужской, с легкой горчинкой табака и свежей мятой. Этот аромат всегда действует на меня как успокоительное и одновременно как удар тока. Родной. Опасный. Его.

— Нам нужно поговорить.

— Знаю, — выдыхаю я, опуская взгляд. Руки сами сжимаются в кулаки.

Саша осторожно поднимает пальцами мой подбородок.

— Я люблю тебя, Милен, — произносит он низко и очень серьезно. — Эти полгода без тебя были намного хуже, чем все предыдущие пять лет. Тогда я просто ждал. А сейчас… я уже знал, каково это — быть с тобой по-настоящему счастливым. И потерять это оказалось невыносимо. Я не хочу тебя отпускать. Никогда больше.

У меня перехватывает дыхание, а сердце сжимается так сильно, словно кто-то сдавил его в кулаке.

— Я тоже… мне тоже тяжело без тебя, — шепчу я дрожащим голосом. — Но я боюсь, Саш. Очень боюсь. Боюсь, что все повторится. Тот кошмар, похищение, угрозы… Я не выдержу этого еще раз.

Он делает последний шаг и обнимает меня крепко-крепко. Его запах обволакивает полностью. Я прячу лицо у него на груди, вдыхая этот аромат так, словно тонула и наконец вынырнула.

— Я защищу тебя, — говорит он мне в волосы, почти яростно. — Слышишь? Сделаю все, чтобы ты никогда больше не чувствовала себя в опасности. Я уже многое поменял. Ради тебя. Ради нас.

Я поднимаю голову.

— А если у нас будут дети? — тихо спрашиваю. — Что, если с ними что-то случится? Я не смогу жить с этим страхом каждый день…

Саша чуть отстраняется, смотрит на меня, и в его глазах вспыхивает теплая, озорная искра.

— Ты уже думаешь о детях? — спрашивает он с хрипотцой и едва заметной улыбкой.

Я закатываю глаза, но не могу сдержать нервный смешок.

— Нужно же смотреть наперед, — бормочу я, чувствуя, как горят щеки.

Он улыбается шире, обхватывает мое лицо ладонями и прижимается лбом к моему.

— Мы будем смотреть наперед вместе. И я сделаю так, чтобы ты не боялась. Обещаю.

Я молчу несколько долгих секунд, собираясь с силами.

— Хорошо… — наконец шепчу. — Давай попробуем еще раз. Но медленно, шаг за шагом и не будем торопится.

Одна его рука ложится мне на затылок, пальцы зарываются в волосы, а вторая крепко прижимает за талию.

— Спасибо, — выдыхает он мне в губы.

А потом целует.

Поцелуй выходит глубокий, голодный, почти отчаянный. Сначала его губы мягко прижимаются к моим, но уже через секунду он углубляет поцелуй, жадно ловит мой вздох. Его язык скользит по моей нижней губе, просится внутрь, и я открываюсь ему. Вкус мяты, тепла и чего-то неуловимо его. Одна рука крепче сжимает мои волосы, вторая скользит по спине вниз, прижимая меня еще сильнее.

Я отвечаю так же яростно: обхватываю его за шею, встаю на носочки. Наши дыхания смешиваются, становятся прерывистыми, горячими. Тихий стон вырывается у меня из горла, и Саша сразу ловит его губами, целует еще глубже, настойчивее. Сердце колотится так, что кажется — он чувствует его удары через свою грудь. В поцелуе все: полгода тоски, страх, любовь, злость и огромное облегчение.

Мы целуемся долго, не в силах оторваться. Медленно, жадно, с маленькими паузами, когда мы только касаемся губами, тяжело дыша, и снова ныряем друг в друга. Его пальцы ласково гладят мой затылок, а потом снова сжимаются, выдавая, как сильно он сдерживается.

Когда мы наконец отрываемся, оба тяжело дышим. Лбы прижаты, губы влажные и чуть припухшие. Саша проводит большим пальцем по моей нижней губе, словно не может поверить, что это реальность.

— Я не отпущу тебя больше, — шепчет он хрипло, целуя меня в висок.

— Не отпускай… — выдыхаю я и снова тянусь к его губам.