Глава 12

Сегодня я поднялась на одну позицию в турнирной таблице чемпионата по количеству несовершеннолетних женихов и невест. Появилась надежда, что когда-то, возможно, даже Пашу догоню. Богдан Астахов пообещал, что вырастет года за два и обязательно на мне женится. Я не против.

Сейчас малыш кемарит у меня на руках (сползать отказывается), а я приглаживаю его волосы и время от времени целую в сладко пахнущую макушку. Думаю о том, что своя, наверное, пахнуть будет ещё роднее.

Скашиваю взгляд на сидящего рядом Пашку. Он поднимает свой от ребенка на меня — улыбается. Влюбленно и прозрачно. Я тянусь к губам мужа за коротким поцелуем.

Богдан, наверное, так и не понял, но скоро у него появится сестричка. Еще недавно белый зал по мановению волшебной палочки декораторов стал розовым. Моя ставка сыграла, я очень рада за Алису и Дениса.

Богдан потягивается, я сначала придерживаю его, а потом даю сползти. Он бежит к маме, а я ловлю себя на том, что отпускать сложно.

Смотрю вслед, кладу голову Паше на плечо, сплетаю наши пальцы и крепко-крепко сжимаю.

С ним мы сегодня тоже танцевали. Вкусно ели, смеялись, спорили. Паша выиграл для меня мягкую игрушку. Я в очередной раз убедилась, что выбирая в мужья футболиста, не прогадала.

Немного отдохнув, открываю глаза, и как назло тут же нахожу Татарова. Мы с провели вечер, вежливо друг друга игнорируя. И я искренне рада, что мужчина понял мой посыл.

Когда они общались с моим Пашей — волновалась. Гасила в себе ревность, возмущение и любопытство. Когда разошлись — выдохнула.

А сейчас снова не дышу.

Мне даже кажется, что своей спутнице он уделяет внимания меньше, чем мне. Хотя ее трогает, с ней смеется, тоже танцует, а на меня просто смотрит. Редко, да метко.

Беру себя в руки, тянусь за бокалом.

Это мой пятый коктейль, если не ошибаюсь. Они здесь очень вкусные. Содержат маленькую дозу алкоголя, но легкость всё равно дарят. По венам течет горячая кровь, я сильнее сжимаю руку мужа.

Когда кто-то подходит сбоку и кладет на мое плечо руку, вздрагиваю, потому что сколько бы ни убеждала себя, но волнуюсь. Но это всего лишь Алиса. Безопасно. Все нормально.

— Всё хорошо? — Спрашиваю у подруги, та кивает.

— Да. Хотела поблагодарить за Богдана. Он не дал вам с Пашей отдохнуть…

Смеюсь и отмахиваюсь. Прикусываю язык, чтобы не ляпнуть: он помог нам визуализировать скорое будущее.

— С Пашей иначе не бывает. — Я хвалю мужа, но во взгляде Алисы читаю, что по ее мнению дело не только в Билецком. Это очень приятно.

— Богдан где-то посеял свою акулу, ты не видела? — Алиса хмурится в ожидании ответа, а я пытаюсь вспомнить сразу и акулу, и не теряли ли. Понимаю, что вполне могли. Заигрались, затанцевались…

— Может в игровой? — предполагаю, так и не вспомнив, Алиса поворачивает голову в сторону ведущего из основного зала коридора.

— Она уже закрыта. Мне сказали, там убрали за детками… Я бы забила на эту акулу, но будет истерика…

Алиса кривится, а я смотрю туда, где Богдан снова кемарит, но уже на руках у отца. Мы встречаемся с Денисом взглядами. Я улыбаюсь ему, он в ответ сдержанно кивает.

Боюсь, отчаянная Алиса на шестом месяце способна полезть на детские горки, батут и даже трубы в поисках любимой игрушки сына. Уверена, её муж в этом тоже не сомневается.

Отрываюсь взглядом от него и веду ладонью по тонкой руке хозяйки праздника.

— Я посмотрю в игровой, хорошо? Возьму ключ и проверю.

Я вроде бы спрашиваю, но возражений слышать не хочу. Встаю, поправляю костюм, целую в щеку Пашу, отказываясь и от его помощи тоже, а потом иду к администратору за ключом.

Попав в ту самую комнату — зажигаю свет. Без детей и в тишине она кажется немного жуткой. Сейчас думаю, что возможно такое же впечатление на Пашу производит наш с ним тихий-тихий дом.

Отложив мобильный на диванчик у входа, я начинаю поиски акулы.

Понятия не имею, как она выглядит и есть ли тут, но быстро вхожу в раж. Улыбаюсь, разуваясь, чтобы залезть в трубу. Кроссовки остаются стоять у матов, а я внезапно чувствую себя почти ребенком. В мое детство такой роскоши не было. Залажу на батут, делаю несколько покачивающихся движений… Потом еще… И еще… Смеюсь тихонько…

Поднимаюсь на горку. Там акулы тоже нет, можно спуститься по лесенке, но я зачем-то умащиваю задницу на скользкую поверхность и толкаюсь, слетая в бассейн с шариками.

Господи, как хорошо, что меня сейчас никто не видит. Думаю сначала об этом, а потом жалею, что Паши рядом нет. Продолжаю поиски, но то и дело отвлекаюсь на тестирование детских горок, труб, с разгоном веду поезд по железной дороге, заглядываю на кукольную кухню.

Подгоняю себя, но прощаю себе же неспешность. Кажется, что молодею, но мой кайф резко обрывается, стоит со смехом снова скатиться в шары.

Проезжаюсь по мягкому дну бассейна, но чувство такое, что впечатываюсь телом в твердый асфальт. Щеки моментально загораются. Становится стыдно. А еще злюсь.

Снова повисшую после моих визгов тишину комнаты разрезают тяжелые аплодисменты с длинными интервалами. А я, как дура, прячу глаза.

— Не думал, что Ника Билецкая умеет дурачиться.

Не знаю, когда Татаров оказался в комнате. Не знаю, почему не замкнулась. Сейчас стараюсь просто не думать, как долго он наблюдает.

Татарову лучше провалиться сквозь землю, но он спокойно стоит у двери и наблюдает, а я поднимаюсь, как величественная королева переступаю через высокий борт и снова делаю вид, что ищу акулу. Во рту сухо, хочу пить. Но сильнее — чтобы он ушел.

— Ты считаешь нормальным таскаться за женой своей клиента? — Стыд за то, что проявила перед Татаровым свою слабость, заставляет адски злиться. Я теряю деликатность.

Задаю вопрос, упирая руки в бока и приподнимая бровь. Уверена, вы и без меня знаете, что получаю в ответ. Улыбку, склоненную к плечу голову и озорной взгляд.

— Ты ушла надолго. Я подумал — вдруг в реку упала, мало ли… Пила же.

Вслед за первой волной стыда меня накрывает второй. Боюсь, после третьей на ногах уже не устою. Даже сейчас отступаю.

Злюсь на себя за то, что Тим это видит.

— Для спасения у меня есть муж. Спасибо, но если мне нужна будет помощь — я обращусь к Паше. А тебе вроде бы есть, за кем приглядывать.

Кажется, я вижу, как в глазах Тимофея вспыхивает искра. Чтобы не мучиться мыслями, отбрила или только сильнее заинтересовала — отворачиваюсь.

Подхожу к одному из домиков, открываю дверцу и заглядываю.

Дорогая акула, найдись, пожалуйста.

— Тебе чем-то помочь, Ника? — Игнорируя мою грубость, Тимофей спрашивает показательно спокойно. Раздражает до одури. Мне нужно, чтобы ты исчез.

— Нет, спасибо. Будет круто, если ты вернешься в зал к своей спутнице и оставишь меня в покое.

Горжусь тем, как спокойно звучит просьба. Упустим, что обращаюсь я как будто не к Татарову, а к забытой в домике не той игрушке.

Не слышу движения за спиной, когда оглядываюсь, он все так же стоит и смотрит.

— Её зовут Инга. Тоже на тебя подписана, но побоялась подойти познакомиться. Ты для всех холодная небожительница…

Его спокойный тон и задумчивый взгляд выбивают из колеи. По рукам идут мурашки, но я скорее умру, чем покажу, что он меня раскачивает.

Фыркаю, снова берусь искать.

— Своих людей я не пугаю. Ни разу не было, чтобы кто-то подошел и вместо улыбки получил вылитый на голову лимонад. А переживать из-за чужой неуверенности, уж прости, у меня просто нет времени…

Осознав, что игрушку я не найду, а Татаров сам не уйдет, схожу с матов. Начинаю обуваться.

— Чужая неуверенность здесь ни при чем. Зачем ты стерву включаешь, Ник?

Вопрос-претензия трезвит.

Завязываю шнурок и поднимаюсь. Стряхиваю руки, хотя они совсем не грязные.

— Такая зайка, когда вокруг никого, а с другими…

— Зря я тебя разблокировала…

Мне хочется его задеть и за "стерву", и за "зайку", но Тимофей только улыбается.

Прослеживает за моим взглядом.

Сначала мне нужно взять телефон. Потом — выйти. Татарову при этом идеально было бы сделать шаг в сторону, чтобы мне к нему приближаться не пришлось. Он осознает это и не двигается. Я сжимаю зубы.

Делаю три решительных шага к диванчику, смотря четко на телефон. Потом же запинаюсь и торможу, как вкопанная, думая, что ослепла.

— Идиотская шутка, включи свет.

Требую у мужчины под бешеный сердечный ритм. Чувствую выброс адреналина. Слабость в конечностях. Страх. А еще предвкушение.

— Я ни при чем. Лампочка перегорела.

Ублюдок элементарно врет условно мне в глаза. Я слышала щелчок. Теперь слышу, как шуршит его одежда.

Он отталкивается от стены, делает шаг.

Я — назад.

Он еще один.

Глаза к темноте не привыкают, она кромешная. А вот запах запомнившейся еще с первой встречи на дороге туалетной воды забирается в ноздри. Почему она кажется мне вкусной? Я же люблю только Пашину.

— Ко мне не нужно подходить.

Я предупреждаю, выставляя руку вперед наобум. Уже через секунду в нее вжимается мужская грудь. Ладонь жжет, хочется одернуть, но я сильнее давлю. Не имею право показать свою слабость.

Его сердце бьется быстро, мое вообще вылетает.

Мы дышим сейчас громче, чем доносящаяся издалека музыка в соседнем зале. Там — мой Паша. Там — трусиха-Игна. Там — жизнь, в которую мне срочно нужно вернуться.

Но Татаров считает иначе.

Незнакомые мне руки ложатся на бедра. Я упираюсь в грудь своими, он не подается. Мои пальцы сминают ткань. Я чувствую дыхание на лице. Он снова не пил, а я торможу, как пьяная. Хочу отвернуться, но мужская ладонь отпускает бедро, ложится на затылок.

— А если мне хочется, то что?

Тим спрашивает в губы, меня накрывает третьей той самой волной.

— Я закричу.

Предупреждаю шепотом, чувствую, что он улыбается. Совсем не боится.

— Один раз живем, Ник. Просрать нельзя.

Тихие слова звенят в ушах, когда я впервые за много-много лет чувствую на своих губах не губы Паши.

***

Наполняю ладони холодной-холодной водой и выплескиваю в лицо. Это уже далеко не первая попытка окончательно себя же отрезвить. Пальцы немеют, тело дрожит, но пока не получается.

Я зачем-то вскидываю взгляд в зеркало, вижу себя — склоненную над умывальником в пустой уборной, вспоминаю события пятиминутной давности и по позвоночнику прокатывается волна жара. Все усилия насмарку.

Под коленками слабеет. Я с силой хватаюсь за пьедестал раковины одной рукой, а вторую кладу на шею сзади, чтобы выбить шок шоком, но кажется только глубже в него погружаюсь.

Цепенею. Вспоминаю.

Губы горят, я помню настойчивость мужского рта и рук. Теперь я знаю, насколько по-другому целует он.

Когда Тимофей прижался к моим губам, мозг кричал, что нельзя позволять, что не хочу, но утверждать, что мое сопротивление было образцовым, не повернулся бы язык.

Как для человека, который ничего не хотел, я слишком отчетливо запомнила всё до мелочей. И вот сейчас не могу заставить себя почувствовать отторжение. Ненавижу себя, ещё больше — его. Но сам поцелуй…

Он плотно держал за бедро и затылок. Я царапала грудную клетку через ткань. Чувствовала кончик незнакомого языка на сжатых до онемения губах. Знала, что он хочет расслабить их, чтобы пустила внутрь. Хочет попробовать.

Я убедила себя, что позволила исключительно, чтобы он потерял бдительность и ослабил хватку. А потом… Вспоминаю, как сплелись языки, гортанный короткий мужской рык, болезненно впившиеся в кожу пальцы и меня бьет током. Даже дергаюсь. Вижу это в зеркальном отражении.

Мотаю головой, хочу забыть, жмурюсь и снова опускаю руку под холодную воду. Ладони печет воспоминаниями о прикосновениях к нему. Я чувствую себя отравленной. Мне мерещится запах Татарова. Будто им просочилась одежда, пахнут волосы, пахну я… Даже принюхиваюсь. Чуточку тошнит. Я перебрала опасных игр.

Снова ныряю в воспоминания. Его язык хозяйничал во рту, рука съехала от затылка до шеи, сжала, большой палец гладил с нажимом. Я чувствовала себя схваченной за холку кошкой. Я всё позволяла. По спине он спустился к бедру, вдавил мое тело в свое, игнорируя протест и мычание.

Мне далеко не шестнадцать, чтобы сомневаться, что именно почувствовала, когда это случилось. Его желание отозвалось собственной слабостью и ужасным вопросом: а может сдаться?

Это и отрезвило. Я люблю мужа. Я хочу мужа. Я не стану предательницей.

Я помню, как толкнула Тимофея в грудь, как замахнулась, но рука повисла в воздухе. Осознание, что он готовился к этому, ударило пощечиной уже меня. Не хочу знать, как в процентах соотносил вероятность того, что расстаю и отбрею.

— Давай словами. — Татаров улыбнулся, а у меня бешено пекли губы и жгло в груди. Мы дышали одинаково быстро.

— Урод, — я прошипела, меча глазами молнии в никуда, но уже видя силуэты и даже намеки на эмоции.

Он — доволен. Я — просто в ахуе.

— Я хочу тебя, Ника. Пиздец как. Знай.

За вот эти сухие, отрывистые, но произнесенные очень четко слова я ненавижу его еще сильнее. Единственное, чего хочу, это забыть их. А они, как назло, намертво впечатались. Хочешь? Твои проблемы… Можешь подрочить на фотку. Надо было ответить так. Убить. Я не додумалась.

— Пошел к черту.

Я дернула руку и с остервенением начала тереть губы, кривясь. Хотела его унизить. Знала, что получилось.

Не сплюнула только потому, что не была уверена в готовности уничтожить.

— Я не имею дела с мудаками. Привести на праздник одну и рассказывать другой, что пиздец как её хочешь… Ты думаешь кто-то с тобой после этого свяжется?

Я сознательно смолчала о том, что эта другая — жена важного клиента. Это явно не сработало бы. Паша его не тормозит. Впрочем, упоминание той самой Инги Тимофея тоже не проняло.

Моя рука упала и сжалась в кулак. Он хмыкнул.

— Тебя задело, что пришел с другой? Приятно.

Еле сдержалась, чтобы не шагнуть ближе и не толкнуть со всей дури в грудь.

— Больше никогда ко мне не подходи. Попробуешь — пожалеешь. Надеюсь, понял?

На не слушающихся ногах обошла горячую, как печка, и опасную, как упавшее вдруг солнце, преграду.

Наощупь нашла свой телефон и сумочку, ударила по стене там, где включатель.

Свет, конечно же, зажегся.

Мне не нужно было оглядываться, но я не сдержалась.

— Что? — от спокойного, ироничного и даже озорного взгляда Тима изнутри взорвало. Захотелось вернуться и расцарапать лицо, а на вопрос ответить глупой грубостью.

— Таким, как ты, даже руку подавать нельзя.

Я попыталась зацепить побольней, Татаров только шире улыбнулся.

— А кому можно? Твоему Паше? А вдруг он не лучше?

— Он лучше тебя во всем.

С этими словами я вышла из игровой и хлопнула дверью.

В зал вернуться не смогла — меня вело. Поэтому направилась в уборную. Повезло, что в ней — никого. Я на максимум включила холодную воду, поставила ладони под струю и наклонилась.

С тех пор прошло не меньше десяти выплесков воды на кожу. Мне кажется, что до момента, когда смогу вернуться в зал, остается еще немного. Пара минут наедине с собой — и я возьму себя в руки.

Но времени мне не дают. Дверь открывается, я оглядываюсь. Вижу, что это Тома. Сразу и хорошо, и плохо. Переживший жестокий стресс мозг рад видеть знакомого человека. Мнительная стремящаяся к идеальной белизне собственной репутации Ника — вовсе нет. К Нике могут возникнуть вопросы. А Ника к ним не готова.

Достаю из косметички салфетки, гидрофильное масло, карандаши — для губ и для век, тушь, румяна. Хвалю себя за предусмотрительность.

Успеваю даже немного в порядок себя привести, пока Тома пользуется одной из кабинок.

Они не близки с Алисой Астаховой. Просто Лисёна — не жадный, добрый и общительный человек. Уверена, от Алисы Томе нужно в первую очередь то же, что и от меня, — волшебный рецепт создания успешного блога. Но в наших силах только дать человеку возможность изучить пример с близкого расстояния. Не больше.

Тома становится рядом со мной и моет руки, когда я обвожу контур горящих огнем губ. Мы с ней давно поздоровались, но почти не общались. Каждая была занята своим.

Сейчас тоже улыбаемся, но с болтовней не спешим. Почему Тома молчит — я не знаю. Но сама просто напросто не могу собраться. Думаю о том, как вернусь в зал. Как снова встречусь там с Татаровым.

Будете смеяться, но в данный момент я даже благодарна ему, что не позволил залепить себе пощечину. Это превратилось бы в скандал, а он мне совсем не нужен.

— Как тебе праздник? — Я слышу в тоне Томы нотки истеричного недовольства. Это царапает. Заниматься поиском неидеальностей в идеальном дне Алисы я точно не стану.

— Великолепный. Давно так не веселились с Пашей…

Зачем колю — сама не знаю. Это всё не прошедший стресс. Но вижу по лицу Томы, что ответ её задевает.

— Я вокруг этого же агентства два месяца круги наматывала. Любые деньги предлагала. Они отказались браться. Конечно, кто такой Артур Костин рядом с Астаховой…

Не хочу это слушать, но приходится. От Томы несет алкоголем и завистью. Невовремя думаю, насколько сильно пахла им же в той комнате сама. А чем еще? Ревность? Жмурюсь, мотаю головой.

Когда открываю глаза, ловлю в зеркале внимательный взгляд с легким прищуром.

Опускаю свой — пена давно смыта с пальцев Томы, но она их из-под воды не забирает. А хочется, чтобы не медлила.

Ускоренно растушовываю карандаш по губам. Сейчас злюсь, что они слишком пухлые. И слишком чувственные тоже.

— У тебя всё хорошо? — услышав ненужный мне вопрос ругаюсь про себя, а Томе улыбаюсь.

— Конечно. А у тебя?

Было бы круто, чтобы просто ответила дежурно и мы разошлись. Но нет.

— Ты что, плакала? — Сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза и прямо не послать. Начинаю быстро забрасывать тюбики обратно в сумочку.

— Макияж немного смазался, я поправляла. С чего мне плакать? Я очень рада за Алису с Денисом.

— Да, я видела, что ты весь вечер с их малым. Не отлипаешь прямо… Обычно тебя дети не интересуют, а тут вдруг любовь-любовь. — Осознаю, что в отличие от меня, Тамара за мной наблюдала. Теперь же самой себе доказывает: ни ее дети, ни ее праздник ничем не хуже. И это правда. Но причина всем сомнениям — ее искривленное восприятие реальности. — Я даже подумала, может вы с Пашей тоже решились, а потом вспомнила…

Тома специально тормозит, а меня бросает из огня, да в полымя. Нервы расшатаны, нужно просто уйти, а я произношу:

— Что вспомнила?

Знаю, что пожалею. Знаю, что попала на крючок, но ответа жду, как боя курантов в новогоднюю ночь.

— Да ничего, — Тома усмехается и отмахивается.

Я ловлю ее руку в воздухе так же, как мою поймал Татаров.

— Что, Тома? — Переспрашиваю медленно и настойчиво. Она растерянно смотрит на мои сжатые пальцы. Потом на меня. Улыбается.

— Она ходит светится вся. Я своими глазами видела. Еле сдержалась, чтобы не подойти и не объяснить, что связываться с женатыми…

— Ясно. Можешь не продолжать. Это бред.

Отдергиваю руку. Отступаю. Чувствую, что вечер меня просто размазал.

— Я была бы рада, если бред, но мне кажется…

— Когда кажется — нужно креститься, Тамара. И следить лучше за своей жизнью, а не собирать сплетни о чужих. Вот тебе мой совет, он заряжен на успех. Пользуйся.

Подмигиваю опешившей вроде как подруге, обхожу её, толкаю дверь из туалета. Дальше — вжимаю ладонь в грудь и сминаю пальцами ткань пиджака. Только начавшее успокаиваться сердце снова вылетает. Мой воздух пахнет предательством.