Глава 13

Я знаю миллион и одну технику переключения фокуса внимания, но сегодня ничего не работает.

Попав домой, я по-прежнему на взводе. Негатив и переживания продолжают налипать снегом на котящийся в бездну ком.

Кроме всего прочего, я ужасно скомкано попрощалась с Астаховыми. Стыдно за себя. Но единственное, о чем мечтала, вернувшись в зал — это побыстрее оттуда уйти.

В сторону Татарова не смотрела. Паше в глаза тоже. Надеялась, что Томе хватит сообразительности задержаться в уборной.

В итоге всю дорогу домой я просидела в оцепенении на пассажирском сиденье низкой Пашиной машины. Заторможенно кивала и невпопад дакала. В какой-то момент Паша перестал пытаться меня разговорить. От мысли, что может догадаться о причинах моей рассеянности, я даже воздухом подавилась.

Ненависть к Тимофею и к себе накатывала волнами. Я сбежала из машины так, будто это могло бы помочь, но чувство зашло в дом со мной.

Мы с ним разулись, отбросили сумочку, следили, как следом входит Паша.

В голове очень не вовремя всплыли слова Тамары, но от них отмахнуться мне сил хватило. Стыд заставляет искать способы переложить свою вину на другого. Делать этого ни в коем случае нельзя.

Теперь я слежу, как Паша приближается, под взрывной сердечный ритм. Они с Татаровым одного роста. Целуясь не с мужем, я привычно вскинула голову. Так же, как сейчас.

Пашина рука ложится на шею, он накрывает мои губы своими.

Чувствуя себя ужасно, как будто прикосновения Пашиного рта и языка ложатся поверх моего предательства.

Я знаю, что виню себя излишне. Но это потому, что слишком волнуюсь.

Паша тоже гладит мою шею. С ним я не сопротивляюсь — по первой же просьбе даю проникнуть языком между губами.

Он целует меня без спешки и со вкусом. В отличие от Татарова знает, что никуда не ускользну. И руку мою в полете не поймает, потому что пощечину ему ждать не за что.

А что сделает, если я наябедничаю ему на агента?

От одной только мысли по коже мурашки.

Паша берется за пуговицу моего пиджака, начинает расстегивать. В отличие от меня, его голова не забита глупостями, он хочет близости, я же просто не смогу.

Накрываю руки мужа своими и подаюсь назад. Ловлю нахмуренный из-за неожиданности моей реакции взгляд, борюсь с соблазном отложить разговор хотя бы на завтра, а сегодня соврать про болящую голову.

Но побеждает разум, потому что во всем творящемся со мной сумбуре я уверена в одном: мне не нравится происходящее и я не хочу повторения.

— Что-то случилось? — Мой внимательный Пашка блуждает взглядом по лицу, а я знаю, что из-за волнения покрываюсь розоватыми пятнами.

— Пообещай, что согласишься.

На просьбу он отвечает улыбкой. Ладонь перемещается с моей шеи на щеку. Паша гладит, я волнуюсь сильнее. Скажи «да». Пожалуйста, просто скажи.

— Озвучь, я пообещаю.

Это не то, чего я хотела. Гашу яркую вспышку ярости, прикрыв ненадолго глаза. Последний, на кого сейчас нужно злиться, — Паша. Первый — я сама. Я сознательно расширила рамки общения с Татаровым. Сознательно играла в наши игры и искала двойные смыслы. Не удивительно, что мои догадки оказались правдивыми. Тупо не брать на себя хотя бы часть ответственности за это.

— Я хочу, чтобы ты отказался от сотрудничества с Татаровым.

Выпаливаю и замолкаю.

Сначала Паша удивляется. Потом даже улыбается — подозревает, что шучу. Дальше осознает, что нет… Хмурится.

Я чувствую потерю, когда муж отнимает от моего лица пальцы. Он опускает руку, я смотрю, как несколько раз сжимает-разжимает кулак.

— Почему? — Возвращаюсь к глазам Паши, когда он задает вопрос, склонив голову. Смотрит еще внимательней. В выражении больше ни намека на романтику.

Вспоминаю взгляд за столиком, когда я ворковала с маленьким Богданом, и сравниваю с тем, как Паша смотрит сейчас — это небо и земля.

Про себя проговариваю: потому что он хочет меня и даже не пытается это скрывать. Вслух только:

— Я не думаю, что Тимофей в состоянии помочь тебе добиться достойных условий в хорошем клубе. Он вряд ли хороший агент…

Брови Паши взлетают. Во мне снова вспыхивает раздражение. Хочется крикнуть: да просто сделай, как прошу! Просто блять сделай! Но молчу.

— И много ты знаешь хороших агентов, Ника? — муж не пытается скрыть иронию. Не подозревает, как не вовремя включил принципы.

— Нет. Но я знаю, что Татаров — плохой. Однажды он тебя уже подставил.

У Паши сжимаются челюсти. Он проглатывает мои слова, но взглядом говорит — лучше прекратить. Только я не могу, к сожалению.

— Спасибо за беспокойство, но мы разобрались.

Ударение на «мы» должно означать, что мне лезть не нужно. Но я лезу.

— Расторгни договор с ним, если вы успели подписать.

Я повторяю свою просьбу-требование, в холле повисает тишина.

Мы недолго играем в гляделки. Потом Паша отступает, разворачивается и делает несколько шагов прочь.

Сердечный ритм шкалит. Я понимаю, что безопасней отступиться, но это в моменте, а в перспективе мое отступление закончится ужасно.

Паша останавливается ко мне спиной. Долго смотрит в пол куда-то между ногами, держа одну руку на поясе, второй — разминая шею. Он как будто хочет улучшить приток крови к мозгу и попытаться меня понять.

Я мечтаю о том же, но опыт подсказывает — не получится.

Муж поворачивает голову и я вижу ответ во взгляде.

— Нет, Ника.

Отказ бьет больно. Закрываю глаза и сглатываю, чтобы пережить.

— Ты совершаешь ошибку.

Мое пророчество Паша слушает с улыбкой.

— Думаешь? А может ошибкой было бы так просто слиться, когда тобой манипулируют?

От ироничного вопроса я ненадолго немею. А Паша пользуется тишиной.

Разворачивается, подходит ближе, но уже не касается.

Я запрокидываю голову и смотрю в глаза. Знаю, что Паша не способен ни на недопустимую для нас двоих грубость, ни тем более сделать мне физически плохо, но по коже всё равно озноб.

— А я думаю, с чего, блин, вдруг. Боюсь поверить, что нас реально отпустило. Две недели — ни одной ссоры. Счастье в глазах, про любовь говоришь…

— Паша, не надо…

Сейчас ненавижу наши десять лет знания друг друга и умения читать мысли до произнесенных слов.

Муж занес несуществующую вазу и сейчас разобьет.

— А это супер-план…

Жмурюсь, но быстро распахиваю глаза. Смотрю и впитываю: злость, разочарование… В голове несется: и это ты еще не знаешь, что сегодня произошло…

— Что должен сделать «хороший» агент, Ник? Устроить меня красивым командным брелком в Эмираты? Так тебя больше устроит? Тебе — Дубай Молл, мне — звание личного пуделя шейха?

— Замолчи… Пожалуйста…

На эту мою просьбу Паша внезапно реагирует.

Не отводит взгляд. Не теплеет. Он вылил помои нам на голову, но пока не жалеет. Паша облачил в слова то, чего реально боится. А я знаю, что бояться надо не этого. Только чего — не скажу.

Грудная клетка мужа высоко вздымается. Он дышит неспешно, но как будто огнем. Если потянусь к нему — с вероятностью пятьдесят на пятьдесят смогу потушить или разжечь сильнее, но просто не рискую.

— Я не понимаю, в какой момент ты решила, Ника, что замужем за своим карманным псом. Я люблю тебя. И уважаю. Но исполнять прихоти без объяснений не буду. Может ты считаешь иначе, но у меня тоже мозг на месте. А твое хочу может слишком дорого мне стоить…

Я не знаю, что ответить. Немею. Слежу, как муж разворачивается и идет к двери, которую мы даже замкнуть не успели.

Берет ключи от машины, обувается.

В доме есть гостевые спальни. Если мы не хотим разговаривать и находиться рядом — можем себе это позволить. Но сейчас он хочет оказаться подальше. А я даже обиженной стороной себя чувствовать не могу.

Паша встает, мы встречаемся взглядами.

Снова трещим по швам, но я боюсь, а не злюсь.

— Переночую в городе.

— Паш, не надо…

Моя просьба Пашу тормозит, но буквально на несколько секунд. Решение он не меняет.

— Хочу остыть.

После отказа дверь закрывается, я остаюсь в нашем доме одна.

***

Я до последнего верю, что Паша остынет и вернется. Понимаю его желание побыть наедине с собой, но проведенные порознь ночи, когда мы в одном городе, кажутся чем-то разрушительным. Сколько нужно, чтобы прошла первая злость? Час? Два?

Я жду. Сначала — сидя на диване в гостиной. Дальше — уже лежа в нашей постели. Проваливаюсь в липкий сон ближе к трем. Там намешано всё: целуюсь с Татаровым, потом с Пашей. Оправдываюсь перед одним и вторым. Всё это видит Тома. Мне нужно найти акулу. Кошмар. Я не могу найти акулу. Просто кошмар.

Проснувшись с колотящимся о ребра сердцем, я понимаю, что нырять обратно в то же болото не в состоянии. Ещё хуже становится от осознания, что Паша не вернулся.

Я сворачиваюсь клубком и смотрю на его даже не примятую головой подушку. В итоге тяну на себя, вжимаюсь носом и коленями. Домработница меняла постельное белье два дня назад. Оно свежее, но я убеждаю себя, что пахнет Пашей. Это должно успокоить, но не действует.

На телефоне — ни входящих, ни сообщений. Это от мужа. От остальных… Мне не интересно. Всё, что я сейчас чувствую к Татарову, — это злость. Хочу, чтобы он исчез из нашей с Пашей жизни.

Представления мужа о моих мотивах попросить отказаться от сотрудничества с Тимофеем задели очень сильно. Больно вспоминать, как он быстро списал мою искренность на корысть. Больно знать, что он по-прежнему не доверяет мне. Ждет подвоха. Ищет его. Но чего совершенно точно не хочется — это лелеять обиду.

Две недели, которые он так легко перечеркнул, для меня были слишком ценными и показательными. Я хочу остаток своей жизни провести вот так. Ради этого я готова на многое.

Спать больше не ложусь. Принимаю контрастный бодрящий душ, привожу себя в порядок, одеваюсь. Сажусь за руль и выезжаю из поселка.

Считайте, не спала всю ночь, но чувствую себя абсолютно живой. Мне кажется, что когда Паша ехал за мной в клуб, переживал что-то подобное. Подгоняющий страх, нетерпение, эйфорию.

Постоянно проверяю время, как будто куда-то опаздываю. Хотя на самом деле опоздать просто невозможно. На часах шесть утра.

Улыбаюсь своим мыслям: Пашка там, наверное, спит. Я по-особенному люблю его вот таким — красивым и беззащитным. Он думает, что приятно удивлять умеет только сам? Ни черта. Я тоже умею.

Паркуюсь под домом, захожу в подъезд и здороваюсь с консьержем. Я бываю здесь редко, списываю удивление мужчины за стойкой на это. Пересекаю холл и направляюсь к лифтам.

Сама не знаю, почему так не терпится поскорее оказаться внутри квартиры, но даже руки подрагивают, как будто мы с Пашей долго не виделись.

Ступаю в кабинку и переживаю легкое головокружение, когда лифт трогается с толчком.

Оказавшись на этаже, вопреки любой логике замедляюсь. Делаю неспешные шаги, с улыбкой смотря на дверь нашей счастливой семьдесят седьмой квартиры.

Семерка — любимый Пашин номер. Во всех клубах он седьмой.

Сначала думаю, что шуршание мне чудится, но через секунду понимаю, что действительно слышу щелчки.

Хмурюсь и замираю. Слушаю, как раз за разом проворачивается наш с Пашей замок. Дальше же зачем-то ступаю в ведущий к другим квартирам коридор. Разворачиваюсь, пячусь, прислушиваюсь.

Я никогда не думала, что голос мужа может сделать так больно. А он может.

Я слышу тихие-тихие слова, похожие на воркование. Так он разговариваем обычно со мной. Дальше — такой же тихий смех.

Его… И не его.

Шагаю за стену. Прижимаюсь к ней лбом и пальцами. Скашиваю взгляд, хотя, наверное, делать этого не стоило бы.

Я узнаю золотистую макушку и миловидный профиль.

Девочка шагает от двери и с улыбкой следит, как Паша замыкает нашу с ним квартиру.

— Я сама спущусь…

Она светится, одновременно стесняясь и излучая обожание. От переизбытка её искренних эмоций меня сносит и тошнит.

Прижимаю ладонь ко рту. Даже не знаю, это чтобы не вырвало или чтобы не выдать себя звуками.

Вижу, как к ней подходит Паша. Мой, блять, Паша.

Смотрит вниз — на ключи. Если протянет — меня всё же стошнит. Но он бессознательно жалеет. Только так… На полшишечки.

Я слышу треск своей души, когда муж поднимает взгляд на девочку и улыбается, чувствую пульсирующие толчки вытекающей из образовавшихся разрывов жизни. Мне кажется, я окунаюсь с головой в кипящий котел.

— Я провожу.

Паша подмигивает своей преданной фанатке, подбрасывает ключи и прячет в кармане джинс, кивает на лифты. Его очаровательная болонка даже не пытается сопротивляться.

Они направляются к кабинке, в которой приехала я. Там пахнет моими духами, но она перекроет их своими. Паша даже не почувствует.

Они ещё о чем-то говорят. Смеются. А у меня из-за шока закладывает уши.

Не знаю, зачем делаю это, но по прошествии минуты подхожу к ведущему во двор окну. Они уже внизу. Он вызвал ей такси.

Боже, ублюдом.

Вслед за болью накатывает злость. Хочу их уничтожить. Зайти в квартиру, содрать постель. Разбить все вазы, выбросить из окна плазму. Хочу, чтоб ей на голову.

Прежде, чем сесть в машину, его кукла привстает на носочки и клюет моего мужа в щечку. А у меня в голове один единственный вопрос: кто из нас лучше сосет?

Чувствую себя растерзанной в клочья. Осознаю, что нахожусь за несколько секунд до истерики.

В лифт не сяду, в квартиру тоже не зайду. Видеть сейчас Пашу я просто не могу. Пересекаю коридор, толкаю дверь на пожарную лестницу. Свежий воздух не помогает, хотя я глотаю его до боли в легких, перегибаясь через ограждение.

Подгоняемая страхом встретиться с Пашей, я почти сразу захожу на этаж ниже. Сползаю уже тут по стене. Сумочка бьется о пол, я зачем-то достаю из неё телефон.

Это всё моя уебищная привычка. Телефон в ладони нужен мне для чувства контроля над своей жизнью.

Но сегодня не работает. Я могу его сжать до боли в пальцах, раздавить, проглотить, но это не остановит взбесившуюся планету. Крутится или она или моя голова. Не знаю. Но чувство такое, как будто меня отторгает, хочет сбросить.

Как издеваясь, на меня лавиной начинают одна за другой сыпаться реакции на наши с Пашей вчерашние истории. Люди просыпаются. Боже, можно мне заснуть?

Я как дура смотрю на экран и вспоминаю слова Татарова, которым вчера не придала значения. Как и словам Томы. Как и собственным глазам. Я предпочла поверить ему.

Моему идеальному мужу. Первому и единственному. Мужчине и предателю.

Дыхание учащается, зрение теряет фокус. Секунды до истерики прошли.

Вы подписаны на Нику Билецкую — счастливую жену успешного футболиста? Тогда у меня для вас плохая новость: кажется, Ники Билецкой больше не существует.