Глава 14

После увиденного я меньше всего хочу встречаться с Пашей. Впрочем, я не готова сейчас встречаться ни с кем.

Домой не возвращаюсь, туда может приехать он.

Действую на автопилоте. Мне нужна темная берлога, тест на беременность и чтобы никто не трогал. Это мой набор необходимых условий выживания, а выжить я хочу.

Заезжаю в аптеку, бронирую номер в рандомной гостинице на ненастоящее имя. Достаю из подлокотника зеркальные очки, закрывающие пол лица и, что самое важное, — глаза. Пишу Ирише, что сегодня у меня форс-мажор и все дела переносятся. Вру и ассистентке и, наверное, себе, что на завтра. Хотя справлюсь ли — понятия не имею.

Но прежде, чем что-то сделать, мне нужно подумать, осознать, пережить первую боль. Я с детства помню, что это правильно. Мои родители так не умели. За них было стыдно. Я хочу быть другой.

Постоянно жужжащий телефон сейчас раздражает настолько, что хочется разбить о стену, но я просто откладываю его на пол, ложась на красиво застеленную не нашу с Пашей постель.

Обнимаю себя руками, закрываю глаза.

Мне по-прежнему больше всего хочется заснуть. Проснуться с осознанием, что приснилась глупость. Но я не могу физически. Меня колотит. Выбрасывает из сна в реальность.

Я вспоминаю каждый наш с Пашей разговор об этой девочке, прокручиваю его слова и чувствую себя катастрофической преданной дурой.

Ножом в сердце врезается осознание: пока я ждала его возвращения, корила себя за дурацкий поцелуй с Татаровым, думала, насколько ценю нашу любовь, он просто трахал другую. Каждый решает проблемы, как может.

Прячу лицо в руках и вот сейчас наконец-то долго и надрывно плачу из жалости к себе.

Паша возвращается домой ближе к девяти. Я узнаю это по входящему звонку от мужа.

Принял душ, отдохнул после одной и перед другой…

Думаю об этом и обида вперемешку с ненавистью подкатывают к горлу тошнотой. Меня вот уже три часа укачивает так, как будто выбросило в шлюпке в штормовой океан. А в его мире всё по-прежнему заебись.

Тянусь за телефоном, когда Паша звонит во второй раз.

— Алло…

— Привет, ты не дома? — В его голосе — ничего необычного. Он спокоен и тих. Я слышу надлом и напряжение. Он всегда такой, если мы в ссоре или волнуется. Всегда, если хочет извиниться.

А я теперь думаю: она у него первая или раньше тоже были? Я же очень глубоко ушла в свой успех, спокойно могла проворонить…

Закрываю глаза и сглатываю.

— Нет. Я у Ули.

Вру так же легко, как он врал мне. Вроде бы уже всё равно, а внутри остался страх, что не поверит.

Паша молчит. Раньше я поставила бы на то, что хмуримся. Сейчас делать ставки не пытаюсь. Как оказалось, я его совсем не знаю.

— Девять утра, Ник… Зачем?

Голос Паши становится еще тише. Вопрос — прямо-таки осторожным. У меня опять разбивается вдребезги из-за него сердце. К чему это волнение? Зачем эта забота? Какого черта ты вообще после нее ко мне приехал? Что я сделала тебе настолько ужасного, что даже честности не заслужила?

Я не озвучиваю все эти вопросы просто потому что сил не хватит окунаться глубже в его ложь.

— Очередной мудак. Изменил. Уля раздавлена. Я с ней побуду… До утра.

Я не спрашиваю, а просто выталкиваю из себя заготовленную версию. Чувствую Пашино недовольство через телефонную трубку. Если попробует выступить против — я взорвусь, но он вздыхает, сдаваясь.

— Прости меня, что уехал. И за то, что наговорил.

— Ты остыл? — Его извинения звучат как издевательство. В моем вопросе — скрытый смысл, который он в жизни не поймет. Он не особо-то прятался. Неужели я для него — настолько недалекая дура? Таскал бы хотя бы в гостиницу…

От собственных ужасных мыслей мутит. Еще сильнее от Пашкиного:

— Да, остыл. Если я подъеду к Ульяне — выйдешь?

— Нет. Ей плохо, не хочу одну оставлять.

На линии — пауза. Раньше я подумала бы, что делаю мужу больно. Сейчас знаю: по-настоящему больно мне делает он.

— Я хочу посмотреть на тебя. Увижу — уеду.

Я жмурюсь и закусываю губу до крови, лишь бы не завыть.

— Не нужно. Завтра увидимся, ты сегодня свободен.

От дурацкой шпильки напоследок не удерживаюсь. Скидываю и бросаю телефон обратно на пол.

Ты хочешь на меня посмотреть, а я сейчас хочу только не оказаться от тебя беременной. Мы слишком разные.

Вою в руки от боли и ничтожности. Душа так болит, что хочется выдрать с мясом. Хочу чтобы они слушали этот ужасный вой, а не я.

Я уверена, что Паша не позвонит Уле, не приедет, просто потому что ни телефона не знает, ни адреса. Ему похуй на моих подруг. И я впервые настолько этому рада.

За следующий час я выплакиваю больше слез, чем за всю нашу с Пашей семейную жизнь. Мне хуже, чем когда-то было на дне депрессии.

Сейчас я на вершине. Реализована. Успешна. Моя жизнь наполнена. Но достаточно было одного утра, чтобы шандарахнуться в лужу, а потом протащиться по ней, содрав всю кожу о скрытые под грязной водой булыжники.

Я силой отталкиваю себя от постели и плетусь в ванную. Писаю на тест и откладываю.

Смотреть на свое отражение в зеркале страшно. Мне кажется, я постарела. Это невозможно будет скрыть. А я хочу.

Мне почему-то так важно всё скрыть… Ебаная во всем отличница Вероника…

Тебе интересно было увидеть, как выглядят жены, которым изменяют? Нет? Да похуй. Всё равно смотри.

Меня снова накрывает, я отворачиваюсь от зеркала, жую многострадальную губу, смотрю в потолок, но это не помогает избавиться от слез. Пока их много.

Чувствую себя порченой, пачканной, преданной, не хочу быть такой.

От звука сработавшего таймера вздрагиваю. Смотрю вниз и выдыхаю: я хотя бы не беременна.

Но облегчение длится секунду, а дальше снова начинает душить тоска. К чему были разговоры о ребенке? Он хотел всё и сразу? И меня, и её? Или он так пытался меня проучить? А может самоутвердиться? Я не даю, а она даст?

От бессмысленных вопросов пухнет голова.

Я выбрасываю тест в урну и возвращаюсь в спальню номера. Ругаю себя, что не додумалась купить в аптеке снотворное, выйти ещё раз я себя не заставлю, поэтому звоню на рецепцию. Они с радостью исполняют прихоть за доплату. Я читаю инструкцию много-много раз, пока разбираюсь, как не устроить себе передоз. Пью разом несколько таблеток, а потом молюсь Богу, в которого не верю достаточно сильно, чтобы помог заснуть.

Он сжаливается, я засыпаю. Но хотела бы на неделю, а возвращаюсь в реальность, когда на горящих красным часах над зеркалом 23:11.

Боюсь, даже день сейчас тот же. Движусь по кровати, как заторможенная. Пользуюсь тем, что боль пока не проснулась. Без нее так хорошо… Тянусь к телефону. Паша еще дважды звонил с интервалом в пару часов. Сейчас это вызывает нездоровую улыбку. Может ему консьерж сказал, что видел меня? Если да — будет забавно.

Еще он писал: «Если передумаешь — напиши мне».

— Я не передумаю.

Собственный голос кажется мне отвратительным. Подозреваю, вид не лучше. Самой себе я отвечаю, Паше — нет.

Темнота комнаты и осознание одиночества постепенно затягивают. Седативный эффект ослабевает. Меня снова начинает раскачивать.

От мысли, что проведу вот так ночь — трясет. От перспективы вернуться домой — еще сильнее.

Мне опять звонит Паша, я скидываю. Ненавижу его сейчас за то, что со мной сделал.

Мстить хочу. Уничтожать.

Теперь собственные реакции на вчерашний поцелуй кажутся мне настолько глупыми… За них стыдно.

Может я завтра и об этом тоже пожалею, но захожу в свой блог, открываю перечень подписчиков и ищу по имени.

Перехожу на страничку Тимофея. Медитирую на активный кружочек непросмотренных историй. Колеблюсь секунду, потом все равно открываю.

Интуиция меня не подводит. Я вижу приглушенный клубный свет, мигающие вспышки, слышу биты им в такт. Отмечен диджей и локация.

Я не была там и не собиралась, но это раньше. А сейчас спускаю ноги с кровати, заказывая такси.

***

Я выхожу из такси у ночного клуба, как придурошная прижимая к переносице солнцезащитные очки.

Горько иронизирую, что Нике Билецкой стоило бы поучиться смелости у собственного мужа: я трясусь от мысли, что кто-то увидит меня просто входящей в клуб, а ему не страшно было привести в нашу квартиру свою любовницу.

Хотя, как доказывает опыт все того же Паши, осторожность никогда не бывает лишней.

Во мне по-прежнему живет глупая верная жена, ей приходится раз за разом повторять, что ложь лгуну и готовность реализовать собственную прихоть — это не что-то ужасное.

Заходя в здание, я, набравшись смелости, снимаю и прячу очки в сумочке. Чувствую себя голой, стараюсь не думать, насколько ужасно выгляжу, и верить в силу приглушенного света.

Сажусь на баре, заказываю безалкогольный коктейль.

Ощущаю себя лишней здесь. Кажется, что место меня отторгает, а я в свою очередь отторгаю место. Веселье, улыбки, целующиеся парочки, хищные взгляды мужчин и легкомысленные смешки девиц вызывают только желание отвернуться.

От любых проявлений утрированных эмоций тошнит, а не утрированных я здесь не вижу. В искренние сегодня не верю.

Боль в груди ощущается тупо. Ноет. Мучает. Но дышать я могу.

Тимофея нахожу далеко не сразу. Ловлю себя на том, что злюсь настолько, что и на него тоже. За всё. За то, что намекал. За то, что не сказал. За то, что мне больно и плохо.

Он сидит в компании за одним из столиков. Рядом с ним не футболисты и слава богу. Подходить я не собираюсь, но зачем-то снова перестраховываюсь, а потом думаю…

Может наоборот? Специально засветиться рядом с Татаровым? Вдруг Паше донесут? Сделаю ему больно…

На руках поднимаются дыбом тонкие волоски. Идея кажется будоражащей. Но ума хватает затормозить, а может я просто трусиха.

Некоторое время за ним наблюдаю. Татаров преимущественно пялится в свой телефон. Немного разговаривает с сидящими рядом мужчинами. В основном он серьезный, даже хмурый, но пару раз улыбается. Кривовато, иронично, ему идет.

Совсем не похож на Пашу.

Не выдержав, подзываю бармена и заказываю алкогольный коктейль, он кивает.

И снова наблюдаю. В их компании есть девушка, проявляющая особое внимание Татарову. Это не Инга. Видимо, с Ингой не сложилось. А может и не планировалось. Но вокруг него крутится снова блондинка. А я узнаю, как он ведет себя, когда его внимания добивается, но ему это явно не интересно.

Я почему-то чувствую удовлетворение каждый раз, когда осознаю: он как был холодным, так и остался. Не показательно раздраженным, а удерживающим свои границы.

Это доказывает одно: любой человек (неважно, женщина или мужчина) подпускает к себе другого только когда хочет. Хочет, мать твою…

Воспоминания о Пашиных улыбках этим утром лупят в грудь, сбивая дыхание. Еле восстанавливаю.

Успокоившись, снова нахожу взглядом Татарова. Он в телефоне. Сосредоточен, спокоен.

Делает что-то и блокирует мобильный. А я слышу жужжание своего.

Скорее всего это Паша, не хочу опять читать его сообщения, но рискую. Жму на уведомление, меня бросает в диалог не с мужем:

«Почему сегодня без историй? У Ники Билецкой выходной после сложного вечера?»

Это очевидная провокация. Татаров задевает, чтобы нарваться на ответ. В другом состоянии я бы проигнорировала, в сегодняшнем…

Вскидываю взгляд и смотрю.

Он бродит своим по сцене, танцполу, но то и дело возвращается к экрану мобильного. Разблокирует и проверяет, прочитала ли. Мне кажется, что нервничает.

Это все доставляет легкое удовольствие. Игра меня отвлекает.

Он хочет прочитать, что я никак не могу пережить наш поцелуй. А я не могу пережить измену мужа.

Прежде, чем ответить, оставляю на столе купюру и движусь по тени к выходу.

Я насмотрелась, спасибо.

Выхожу на площадку, окидываю взглядом ряд машин. Я уверена, что тачка Татарова не припаркована в нескольких кварталах. Он умеет выбить нужное ему место.

Порш с теми самими номерами стоит в тени. Я подхожу к нему, ощущая что-то новое — азарт. Борюсь с идиотским желанием ударить по колесу. Это было бы пошло. Мне нужно вызвать Тима, для этого устраивать цирк совсем не обязательно.

Достаточно положить руку на капот, навести камеру, погладить знак.

Создать список близких друзей длиной в одно имя и выставить историю.

Как вы думаете, через сколько он ее просматривает?

Конечно же, проходит всего пара секунд.

Дальше интрига: выйдет, не выйдет… Когда вижу, как Тим показывается из горящей неоном арки, неожиданно для себя же хмыкаю. Слежу, как приближается. Сейчас — неспешно, но это потому что понял: я не убежала. Стою у той самой машины и жду.

— Ты заставляешь меня завидовать своей же тачке.

Тим произносит, делая шаг за шагом в мою сторону. Про себя говорю: и бежать к ней, сломя голову. Но отвечать словами не хочу, нормальных во мне сейчас мало. Вздергиваю бровь, он улыбается.

— Её гладишь, меня бьешь. В сторис выставляешь… Понравилась, да?

Фыркаю, закатывая глаза.

Мужчина свои не отводит. Останавливается за шаг. Склоняет голову, держит руки в карманах и внимательно меня разглядывает.

По нему непонятно: видит, что выгляжу хуже обычного, или нет. Может я придумываю, но читаю в глазах жадность. Она не явная, он пытается скрывать, но я впитываю. Это нужно моей размазанной по асфальту самооценке.

— Я перед ней виновата. Перед тобой — ни капли.

Горжусь тем, как сейчас звучу. Татарову тоже нравится. Его брови взлетают, он усмехается. Держит паузу, потом ступает еще ближе.

— У тебя все хорошо? Ты чего тут одна забыла, Ника?

Его тон меняется. Взгляд тоже. К горлу внезапно волной подкатывают рыдания. Я нестабильна. Это ужасно. Но сдерживаюсь.

Сейчас чувствую себя голой и даже без кожи. Я забыла, что он чертов знаток моих глаз. На секунду кажется, что он — человек, способный меня пожалеть. Но я пришла не за этим.

— У меня все отлично. А у тебя?

Тим кривится и неопределенно покачивает головой. Я воспринимаю этот знак как "так себе".

— Почему?

Смотрит задумчиво. Мне кажется я угадываю по глазам: а тебе не похуй? Пожимает плечами:

— Да так. У вас с Пашей снова свободный друг от друга вечер?

Понятия не имею, сознательно или нет, но Тим засаживает новое лезвие в сердце. Оно взводится, как будто хочет за минуту оттарабанить все удары, рассчитанные на долгую-долгую свободную друг от друга жизнь.

— Я тебя сильно отвлекла? Если да — извини. — Я сознательно не отвечаю. Тим наверняка не очень этому рад, но позволяет.

— Извиняю.

Молчим. Он присматривается, я сомневаюсь. Чувствую вибрацию телефона. Это может быть кто-угодно, но я сегодня думаю только про Пашу. Это толкает в спину. Я не хочу, а все равно лечу с обрыва, только крыльев нет и не будет.

— Ты давно знаешь, что Паша мне изменяет?

Вопрос повисает в воздухе. Я, как последняя идиотка, ищу в выражении Тима хотя бы удивление, но его нет. Ничего не меняется. Он не отводит взгляд и не отвечает.

Сердце вдребезги. Он тоже знает.

— Я не лезу в чужие отношения.

Звучит совсем не смешно, но я улыбаюсь.

— Языком в мой рот ты лез отлично.

Произношу зло, Тим не обижается и не смущается. Его губы медленно растягиваются. Он бродит взглядом по моему лицу. А мне хочется снова занести руку и с размаху дать пощечину. Не за что-то, а потому что больно. Но я не делаю этого, а он ступает ближе. Достает руку из кармана и сжимает в своей мою. Я не выдергиваю. Смотрим друг другу в глаза. Больше не улыбаемся.

Тимофей обходил меня, тянет за собой. Когда огибаем капот его тачки, открывает пассажирскую дверь, кивает внутрь.

— Садись, Билецкая. Покатаю тебя.

— Тебя там ждут, — бросаю взгляд на здание, Тим улыбается.

— Садись, Ник. Там меня не дождутся.