Глава 18

— Пап, ты знаешь, что в разговорном жанре я не очень, футболист же всё-таки…

Паша делает паузу и улыбается. За столом слышится смех.

Я всегда любила его ненавязчивую иронию, вы знали? Тонкий юмор, не похабный, не убогий. Только сейчас посмеяться со всеми я не могу. Кручу бокал в руке и слушаю, смотря перед собой.

— Хочу поздравить тебя с юбилеем, па. Я благодарен вам с мамой за все, что имею. Ты — лучший пример в моей жизни.

Это очень трогательно. После таких слов все должны бы начать чокаться, но происходит не так. Пашкин отец — Александр Павлович — ставит рюмку на стол и подходит к своему единственному любимому сыну.

Мне досталось вип-место, поэтому я, наверное, единственная слышу, как обнимаясь, отец говорит ему на ухо:

— Мы тобой гордимся, Пашуль. Мы вас очень любим.

Он опускает взгляд на меня. Я улыбаюсь в ответ, горло сжимается. Я ни секунды не сомневаюсь в искренности слов старшего Билецкого. Просто это все очень больно сейчас.

Александр Павлович протягивает мне руку, я подаю свою, вставая. Мне достаются такие же крепкие объятия и приятные слова на ухо:

— Звездочка наша…

— С Днем рождения, пап…

Я называю родителей Паши папой и мамой с первых дней. Они приняли меня в свою семью, не проводя кастинги и не выставляя условий. Искренние люди, чьи уважение и любовь всегда были для нас с Пашей примером. Ну или для меня. За Пашу я больше не ручаюсь.

Опускаюсь на стул, пью из бокала, слежу, как Александр Павлович возвращается на свое место во главе стола.

Паша тоже садится. Привычным жестом опускает ладонь на мое колено и сжимает. Это наш ритуал поддержки друг друга. Я по наивности думала, что так Паша неосознанно высказывает свою потребность во мне, теперь думаю: скорее собственничество.

Раньше я бы накрыла его кисть ладонью и погладила. Сейчас просто не сбрасываю.

Юбилей до бесконечности уважаемого мной человека — не место для семейных скандалов, как бы гадко на душе ни было.

— Дети…

Александр Павлович окликает нас с Пашей. Он поднимает рюмку, мы с Пашей — бокал и стакан. Смотрим на него. Муж — серьезно, я — с улыбкой.

— Вы — наша с мамой гордость.

Помимо воли на глаза наворачиваются слезы. Это потому что нервы слишком истрепаны. И потому что сейчас я особенно остро чувствую, каким ужасным ударом для этих людей станет наш с Пашей неминуемый крах.

Притворство выматывает, но и не пойти на День рождения свекра я просто не могла.

— Не знаем, за что, но нам с Викой достались лучшие в мире дети.

Отправляю свекру воздушный поцелуй. Он ловит и смеется.

— А внуки какие будут!!! — плоский, как доска, шуточный комментарий летит сбоку. Все реагируют на него смехом. А мы — Билецкие — смущаемся. Мне хочется огрызнуться за нас за всех в ответ, но сдерживаюсь.

— Будут, Володь. Будет время — будут внуки.

За нас с Пашей заступается отец, отвечающий одновременно и с улыбкой, и с нажимом. Я обожаю его еще сильнее. Смотрю на маму-Вику и кажется, что заживо сгораю от лютой зависти.

Она приподняла голову и смотрит вверх — на стоящего рядом мужа. Билецкие вместе уже тридцать пять лет. Они женились так же рано, как мы с Пашкой. И, в отличие от нас, смогли пронести любовь через всю жизнь. Я знаю, что бывало у них всякое: и сложности тоже, но никаких измен. Любовью же горят сейчас повзрослевшие глаза. А наши с Пашей чем? Усталостью?

— Ты не ешь, Ник…

Вздрагиваю из-за тихого замечания мужа. Он смотрит взволнованно, я быстро отвожу взгляд. Все уже выпили, а я зазевалась. Накалываю на вилку блинный конвертик и разрезаю. Если чтобы продолжать молчать, сидя рядом с ним, мне нужно жевать — ок. Я справлюсь.

Пашка вздыхает. Видимо, хотел чего-то другого, но это он зря.

После тоста мужа и ответных комплиментов его отца гости снова погружаются в свои дела. В ресторане собрались старинные друзья Билецких, родня. Все со всеми знакомы и сто лет не виделись. Поэтому общение практически не прерывается. До меня долетают шутки, смех, иногда я даже участвую в беседах, но наш с Пашей уголок все равно можно назвать самым тухлым. За нас это списывают на усталость и то, что молодежи не так чтобы интересно «старье». Мы же молчим о том, что дело далеко не в окружении. Мы умеем быть громкими, душевными. Просто настроение не то.

Доев свой блинчик, я откидываюсь на спинку стула и беру в руки бокал.

Скашиваю взгляд, сразу же ругаю себя за это.

Я вижу, как мобильный Паши вспыхивает экраном. Муж сначала смотрит на него, потом хмыкает и тянется, чтобы кому-то что-то ответить.

Готова биться об заклад: ей.

Меня продолжает трясти от боли, обиды и брезгливости каждый раз, когда она незримо врывается в мою жизнь. Но Паша этого не замечает. Он занят.

Вы спросите, что там в их переписке? Любопытно, да?

А мне нет. Мне страшно. Еще не читала.

И в соцсетях не искала всё по той же причине. В отличие от нее, влетевшей в мою жизнь без спросу, я в ее войти пока не осмеливаюсь.

— Что-то интересное? — Не сдерживаю ни раздражения в голосе, ни вопрос при себе.

Получаю в ответ удивленный Пашин взгляд. Его губы всё так же улыбаются, а меня скручивает от мысли, что достаются объедки с её стола. Началось же все с того, что она подъедала. Сучка.

— Тим пишет.

Сначала у меня ускоряется пульс. Это из-за упоминания имени. Потом на первый план снова выходит жгучая ревность. Рвется: «покажи». Не доверяю. Еле сдерживаюсь.

Паша смотрит и ждет, я смаргиваю, прокашливаюсь.

На тот букет я ответила Татарову «спасибо, но не стоило», он — просто парой смайлов. Подозреваю, это значит, что ему виднее.

Цветы давно в урне. Мы друг другу не докучаем. Но и из головы не выбросили. Во всяком случае, я — нет.

— Он подъедет.

Паша произносит, я вскидываю испуганный взгляд.

— Зачем?

Складочки между бровей мужа означают, что мою реакцию он заметил. Только о причинах вряд ли догадывается. Если у нас что-то случится — для него это будет двойной удар. Очень жестокий.

— Обсудить кое-что. Я отойду…

Беру себя в руки и пожимаю плечами. Произношу сдавленное:

— Отходи…

Сознательно стараясь задеть безразличием. Паша вздыхает. Тянется к моему лицу, я уворачиваюсь.

Он почти меня не касается в последнее время. Я не даю.

Зачем-то встряю в ненужный мне разговор с сидящим рядом товарищем Пашиного отца. Он удивлен внезапным вниманием замкнутой соседки, но не жадничает. Я слушаю не особенно интересный и совсем не нужный мне рассказ, но постепенно втягиваюсь. Даже смеюсь со всеми. Когда Паша поднимается и идет в сторону выхода, провожаю его взглядом.

Гашу желание увязаться следом. Зачем? Чтобы убедиться, что к нему приехал именно Тим? Или чтобы его увидеть?

Дура какая…

Мотаю головой, беру сумочку и тоже встаю, чтобы прийти в себя в уборной.

Провожу там минут пять. Вернувшись в наш зал, на входе встречаю Викторию — Пашину маму. Она гладит меня по плечу и заглядывает на дно глаз.

— Всё хорошо, малышка? Ты немного бледная…

У меня сжимается сердце. Хочу обняться и на ухо во всем признаться, но не стану. Она не заслуживает. И она может не выдержать.

Поэтому просто улыбаюсь и киваю.

— Да, ма. Спасибо. Много работы, замотана слегка.

— Дети-дети…

Мама Паши по-доброму журит, а потом все равно обнимает. Позволяю себе впитать хотя бы капельку ее энергии и тепла. Не хочу отпускать, смотрю на наши с Пашей пустые стулья. Мне кажется, даже они выглядят унылыми.

Дальше — поворачиваю голову ко входу, вижу двоих, вспыхиваю.

— Сердечко почему так взвелось? — Виктория Борисовна все замечает. Отстраняется и берет в руку мою кисть, она считает мой пульс, а я смотрю, как муж возвращается не один.

И у меня, кажется, есть для себя же две новости. Хорошая: сегодня он мне не соврал. И плохая: в просторном зале становится тесно. Оба мужчины ищут взглядом меня. И оба же находят.

Тим усмехается и кивает, я опускаю взгляд.

— Как влюбленная девочка, малышка. Даже покраснела. Не думала, что через десять лет такое еще возможно…

Виктория смеется, а я только и могу, что выдавить из себя кислую недоулыбку. Она подумала, что это реакция на ее Пашу, а это…

Мы возвращаемся к столу в обнимку. Подходим к Билецким и Татарову, когда Паша представляет своего агента отцу.

Гостеприимный Александр Павлович, конечно же, приглашает гостя за стол. Я молюсь, чтобы Тим отказался. Пусть у него будут дела.

Но вместо этого слышу:

— Если место найдется… — Знакомый голос отзывается вибрацией в грудной клетке.

Мы встречаемся взглядами, меня снова бросает в жар, во взгляде Татарова я вижу как будто язычки пламени. Потянуться хочется. Поиграться. Но знаю, что не стоит. Будет ожог.

Но это лирика, а важно другое.

Место для гостя, конечно же, находится. Я опускаюсь на свой стул, Тим садится напротив.

***

— Тимофей, вот честно, я до сих пор помню, как уговаривал этого дуралея пойти на первую тренировку… — Рука Александра Павловича взлетает в воздух. Отец треплет сына по кудрявой голове. Паша не уворачивается, улыбается по-мальчишески, позволяя. Видно, что ему приятно.

А я боюсь, что эта картина нормальности, которой больше никогда не будет по-настоящему, надолго запечатлеется в памяти. Она уже в очередной раз разбивает мое медленно умирающее сердце.

Семейное веселье выглядит слишком притягательным. Мой муж — по-искреннему счастливым. А мне приходится торговаться с собой же, потому что вот сейчас очень хочется заняться самообманом. Закрыть на все глаза.

Чтобы стало легче, а искушение не таким сильным — я отвожу их от Паши, упираясь взглядом в стол.

Меня качает на волнах личных переживаний, а Пашин папа продолжает рассказывать, смотря горящими глазами на Тима, который всё так же сидит напротив:

— Он сопротивлялся — сил нет как. Не хотел. Лень ему, видишь ли… Хватает с пацанами во дворе погонять, а мне все криком кричали, что пацан с данными. Нельзя просрать. Я и сам это понимал. Чувствовал личную ответственность. Знал, что если не настою — Пашка меня потом не простит. И я себя не прощу…

Я слышу эту историю далеко не впервые, но каждый раз думаю об одном: как же сложно принимать решения, понятия не имея, правильные ли они.

Пашин папа подсел к нам почти сразу. Мы не были против. Я так вообще всеми руками за, потому что волнение шкалит. Мне максимально некомфортно находиться рядом с мужем и Тимом. Разговора на троих просто не выдержала бы, пусть мой несостоявшийся ухажер и ведет себя идеально — как будто совсем мной не заинтересован. А муж, как будто безответно влюблен и не изменяет.

Отрываю взгляд от столешницы и опять смотрю на Пашу. Ностальгические воспоминания отца он слушает с улыбкой. Не обижается на дуралея и смятую прическу. Чувствует мое внимание. Ловит взгляд, я тут же отвожу.

— Хорошо, что не просрали, Александр Палыч. — Голос Татарова звучит доброжелательно, а я реагирую на него остро. Меня возмущает его лицемерие. Сидеть за столом отца мужчины, чью женщину ты собираешься поиметь, — это наглость. Но мое возмущение — вершина айсберга эмоций. Что под водой — я и сама не понимаю. Да и разве имею право осуждать? Сама ведь не лучше.

— И я так думаю. — Тесть отвечает, а я из-под опущенных ресниц подглядываю за Тимом. Он ведет себя расслабленно и доброжелательно.

Оба мужчины меня путают. Сейчас почему-то обоих ненавижу.

Паша с отцом отвлекаются, обсуждая что-то между собой. Взгляд Тима тут же съезжает. Скользит по моему лицу. Я злюсь, но впитываю. Тиму нравится эта игра, он подмигивает, а меня бьет дрожь. Это все неправильно.

Отворачиваюсь, смотрю в сторону, закусив губу, уверена: по моей шее ползут красные пятна и Тим знает, что волнует. Хочется спросить: какого черта ты приехал? Не смог отказать себе в удовольствии смотреть, какое я трусливое ничтожество? Любишь глумиться?

Но вместо наездов я, конечно же, молчу.

Проходит пара минут фонового шума, я не прислушиваюсь к разговору мужчин, углубляюсь в себя, пытаюсь успокоиться, но слух цепляется за:

— Паше очень повезло с отцом. — И я опять смотрю на Тима.

Он говорит это не мне, но сердце сжимается у меня. Я понимаю, о чем он. Скорее всего Паша об этом обстоятельстве не знает, а я — да. Если бы у Тима был такой же отец, как у Билецкого, футбольных звезд за этим столом могло быть две.

Александр Павлович отмахивается от комплимента, берет в руки рюмку, призывая сделать то же самое собеседников. Я самоустранилась еще несколько тостов назад. Паша с Тимом в унисон поддерживают именинника колой. Тим по знакомой мне привычке вежливо отказался от алкоголя — он за рулем. Налитая стопка так и стоит рядом со стаканом с первого тоста.

Я не вовремя вспоминаю, как мы с Татаровым глушили из одного стакана ром, а теперь строим из себя чертовски правильных равнодушных незнакомцев.

— С чем мне повезло, так это с детьми.

Папа Паши в очередной раз нас хвалит. Я тепло улыбаюсь свекру. На Пашу стараюсь долго не смотреть, хотя он и раздражает взглядом кожу.

— А детям — с друзьями.

Мужчины чокаются и пьют, а горечь во рту чувствую я. Молчу о том, что мы втроем — предатели друг друга. Ни черта нам с нами не повезло.

— А ты что, Ника? Почему молчишь?

На вопрос Тима я реагирую, наверное, слишком агрессивно. «Дарю» тяжелый взгляд.

— Вас слушаю.

Тим легонько усмехается. Подозреваю, вспоминает, что той ночью я была довольно болтливой. Мне становится еще неуютней, но вслух я отбрить его не могу. Глотаю возмущение.

— Не выглядишь очень заинтересованной…

И снова глотаю, хотя хочется ответить резко. Тиму надоел мой игнор, он сознательно цепляет. А мне нужно сохранить самообладание.

Я должна брать пример с мужа. Никто ни о чем не должен догадаться.

— Тебе кажется, — я сладко улыбаюсь и тянусь за бокалом.

Вздрагиваю, почувствовав сжатие пальцев на коленке. Мозг обрабатывает информацию вроде бы быстро, но сердце все равно успевает уйти в пятки.

Это просто Паша. Это его вроде как поддержка. Он думает, что я по-прежнему боюсь его агента. Мне становится еще гаже. Пью, оставляя разговор за мужчинами.

— Хорошее место, — Тим хвалит, окидывая просторный зал с террасой взглядом. Во мне играет гордыня. Конечно, хорошее. Это я выбирала. Молчу об этом.

— Спасибо детям, — улыбаюсь в ответ на нежный взгляд свекра. Взаимодействовать с ним мне сейчас легче всего. — У нас в этом году вообще сплошные юбилеи. Мне пятьдесят пять. Моей маме — восемьдесят в конце лета. Никуше тридцать.

— Еще не скоро… — Отмахиваюсь, Пашин папа смеется.

— И женились же вы когда…

А потом вспоминает то, о чем я стараюсь не думать. Отец Паши хмурится, а я надеюсь, что посчитает неправильно.

— Завтра, получается, да? Десять лет…

Да. Завтра нам с Пашей десять лет. Мне кажется, если посмотрю на мужа, сделаю себе же больно — он наверняка забыл. Но мне больно и без этого, потому что непонятно: а зачем я это помню?

— Вик, ты представляешь, что мы проворонили…

Александр Павлович поворачивает голову и громко обращается к жене. Она вскидывает брови, смотрит с интересом.

Я волнуюсь еще сильнее, чем все время до этого.

Будете смеяться, но блоггер-милионник боится публичности. Его пугает внимание людей, присутствующих в немаленькой комнате.

Мы с Пашей смотрим на его маму. Татаров на меня. На моем колене спокойно лежит рука мужа-предателя. И я, как дура, вот сейчас накрываю ее своей, потому что ищу опору.

— У детей завтра годовщина свадьбы. Десять лет.

Свекор поясняет, свекровь всплескивает руками.

— Да ты что! И правда ведь забыли!

В голове крутится ужасное: «лучше бы и не вспоминали, потому что скоро будет нечего», но внешне я продолжаю натянуто улыбаться. Смотрю на свекровь, чтобы не по сторонам и не на Пашу.

Когда слышу со стороны громкое: «горько!», сглатываю.

Вот черт. Не хочу.

Молюсь о том, чтобы первый возглас никто не поддержал, но не с моим счастьем.

— Горько! — кто-то повторяет, на нас обращается всё больше внимания.

Хочу я того или нет, смотрю на Пашу. Он — на меня. Я вижу, что муж не против. Вижу, что его не ломает. Взгляд такой прозрачный, что хочется нырнуть и утонуть.

Но он не настаивает. Ждет, что я скажу. Привык, что жена у него с прибабахом.

Когда осознает, что я всё так же колеблюсь, решает за меня.

Сжимает мою руку в своей и встает. Я за ним с задержкой в секунду.

Мы, наверное, целовались миллион и один раз. Занимались развратным сексом. Позволяли себе друг с другом самые пошлые словечки и грязные фантазии. Но человеком с содранной кожей я чувствую себя именно сейчас.

Пашина ладонь ложится на мою щеку. Он гладит. Вторая — на талию. Притягивает ближе.

Все его жесты — нежные, в них нет ни капли принуждения, а я всё равно не могу пошевелиться и даже взгляд отвести.

Муж склоняется, гости продолжают скандировать дурацкое неуместное «горько».

Что делает Паша — я понимаю. Он пользуется возможностью. Что делаю сама — нет. Оправдываюсь тем, что не могу себе позволить отказ. Хотя в реальности могла бы. Все могла…

Но вместо этого закрываю глаза и приоткрываю губы. Чувствую на своих мягкие Пашкины.

Черт, я скучала. Хочу забросить руки на шею и прижаться. Еле сдерживаюсь. Его запах щекочет ноздри. Знакомое тепло укутывает.

Он знает меня идеально. Как прощупывать границы — тоже. Проезжается языком по губам, я приоткрываю рот, пускаю.

Это больно, но и противиться невозможно. Внутри рождается дикое желание. Мой личный провал в том, что я люблю его и хочу вопреки. Даже помня про его интрижку.

Считайте, что я — ничтожество, но впитываю губкой нежность.

Пальцы мужа съезжают на шею, он гладит кожу, целуя.

Зал что-то там себе считает. Я сжимаю Пашины плечи. Мое сердцебиение учащается, дыхание тоже. Эмоции переполняют. Когда понимаю, что не выдерживаю — отрываюсь. Паша придерживает. Смотрим друг другу в глаза. Он — серьезно. Я — потеряно. Хочу спросить одно: зачем? Зачем ты с нами так?

Но не успеваю.

— Я без тебя не смогу, Ник.

Воздух из легких выбивает признание, в которое просто не могу позволить себе поверить. Отворачиваюсь, опускаюсь на стул. Как самой кажется, почти падаю.

Тянусь за бокалом, блуждаю взглядом по полупустым блюдам на столе. Знаю, куда смотреть не стоило бы, а все равно зависаю на красивых пальцах, обхвативших рюмку. Провожаю ее до губ. Тим опрокидывает, я смотрю в глаза.

Меня обжигает его злостью. Ловлю слишком яркий контраст с недавней ленивой расслабленностью.

Не нравится происходящее, да?

Поверь, мне тоже. Ты же один здесь знаешь: я запуталась.