Глава 19

Я не представляю, как театральные актеры умудряются каждый вечер выкладываться на сцене и оставаться на что-то способными. Я играю всего несколько часов, а вымотана так, что нет сил даже руки поднять.

Сейчас они лежат на кованной ограде. По плечам крадется прохладный ветер. Я взяла паузу, вышла на террасу. Сейчас жалею об одном: вернуться все же придется. Радует, что ненадолго. Торт уже вынесли. Гости понемногу разъезжаются. Я бы хотела, чтобы в числе первых уехал один, но он, как на зло, не спешит. Продолжает травить мне душу.

Втирается в доверие свекрам. Спокойно беседует с Пашей. А мне это все не доставляет ни капли удовольствия. Желание мстить накатывает жгучими волнами. Потом отпускает и я чувствую себя просто уничтоженной. Не могу поймать суть. Схватиться за стержень. Может потому что его нет? Он сломан? Может потому что за десять лет мы с Пашей так срослись, что он был один на двоих? И как мы будем его делить теперь?

Вздрагиваю и дергаюсь, почувствовав прикосновение к голому плечу. Резко поворачиваю голову, встречаюсь лицом к лицу со свекром.

— Напугал, Никуш? Прости… — Он мягко улыбается, мне становится стыдно до боли.

— Нет, что вы… Задумалась…

Я не готова, но приходится брать себя в руки раньше времени. Распрямлять спину и надевать на лицо улыбку. Делать шаг в сторону, освобождая больше места рядом с собой.

Судя по тому, как смотрит Александр Павлович, он осознает, что я не ок, но позволяет себя обманывать. Это как я с Пашей. Тоже ведь все видела своими глазами, а почему-то терплю. Не рву. И подготовка к разводу, нежелание скандалить — это же все отмазки, на самом деле я, как дура, выжидаю. Словно в моей реальности есть место для чуда.

— Я хотел сказать тебе отдельное спасибо, Никуш. За праздник.

Киваю, принимая. В отличие от сохранения брака, устройство мероприятия для меня — элементарная задача. Работа и вот такие маленькие авралы дарят необходимое отвлечение.

— Не за что, па. Я рада, что вы довольны…

— Да, только жалко, что твои не приехали…

Улыбаюсь, пожимая плечами. Мне не жалко. Перед одними родителями мне притворяться было проще.

— Надо будет как-то вместе собраться, пока вы с Пашей снова не уехали никуда…

— Надо.

Я не спорю со свекром. Со всем согласна. Не потому, что согласна по-настоящему, а потому, что жалко своего же труда. Весь вечер кривляться, чтобы сейчас так бездарно слиться… Нельзя.

Он смотрит в лицо, я выдерживаю. Когда тяжело вздыхает, сглатываю.

— Павел-то хоть не обижает тебя, Никуш?

От тона вопроса и кроющейся в нем искренней заботы сжимается сердце. Вы можете не верить, но я знаю, что старшие Билецкие всегда на моей стороне. Не сомневаются в безгрешности. Думают, что Паша нашел себе святую.

Молчу несколько секунд, потом перевожу голову из стороны в сторону. Вру с улыбкой:

— Нет. Меня сложно обидеть. Это скорее я его…

Когда мы разведемся, он останется со своей жизнью и своими родителями. Пусть думают, что дело во мне. Пусть спокойно радуются следующей невестке. Что-то подсказывает мне, что у Паши все будет быстро. От мыслей об этом становится только хуже.

Он врет, что не сможет без меня, а я уверена, что быстро забудет. Просто хочет всё и сразу. Пока та согласна на роль любовницы — совмещать. Но этого всегда рано или поздно становится мало.

— Ну эти сказки ты мне не рассказывай. В жизни не поверю, что можешь Пашу обидеть…

Ответить мне нечего — улыбаюсь. На душе тяжело, потому что могу. И делала много раз. Я даже допускаю, что сама толкнула его к другой, но от этого не легче.

Чувствую себя ужасной невесткой, но мысленно прошу сейчас об одном: чтобы из зала кто-то позвал Пашиного папу обратно, а я смогла остаться в своем уголке на террасе. Но вселенная исполняет мои запросы с огоньком.

Дверь действительно открываются, на террасу выходит человек, мы с Александром Павловичем синхронно поворачиваем головы, но вместо облегчения я переживаю новую бурю.

Глазами прошу: «нет, уйди, я не хочу», Тим все видит, но не подчиняется. Кривит губы в усмешке, бесстыже пробегается глазами по мне, делает шаг за шагом, переводя взгляд на свекра.

Меня трясет от его наглости. И от того, как низко, скорее всего, пала в его глазах.

— Вас жена ищет, Александр Палыч…

Я не удивлюсь, если это ложь, но под сомнение не ставлю. Молча наблюдаю, как Тим делает, что хочет: отправляет прочь лишнего человека. Сейчас понимаю, что он очень опасный. Плетет из людей любые узоры. И из меня тоже хочет.

— Ревнует, наверное… Думает, по залам гулять пошел…

Пашин папа смеется, я поддерживаю шутку тухлой улыбкой. Тим — вполне живой. Говнюк. Я говорила уже? Талантливый.

— Тридцать пять лет вместе, а все равно думает, что если не в поле зрения — учудить могу…

Александр Павлович бурчит, но я вижу, что ему приятно. И воспринимает на самом деле он все не так.

— Она заботится, па. Волнуется…

Тянусь к свёкру и глажу по плечу так же, как он гладил меня. Встречаемся глазами. Я позволяю себе несколько секунд совершенной искренности: я восторгаюсь их отношениям. Говорю взглядом об этом. Старший Билецкий улыбается в ответ. Он тронут.

— Ладно, пойду к Вике, а вы отдыхайте.

Свекор перехватывает мою руку и целует в костяшки. Сжимает в пальцах, ведет в сторону…

Он поворачивает голову, а я заторможенно слежу, как вкладывает в подставленную ладонь Тима.

— Оставляю сокровище на тебя, Тимофей. Береги. И скучать не давай.

Мужчины смеются, как будто это тоже хорошая шутка, а я сгораю от стыда.

Господи, что происходит?

Сердцебиение становится хаотичным. Телу — жарко. Я стараюсь ровно дышать и смотреть в спину удаляющегося свекра, чувствуя нежеланный взгляд на себе.

Когда Тим незаметно гладит подушечками пальцев мою ладонь, дергаю.

Поднимаю взгляд, предупреждаю им, что глупостей не потерплю. Или потерплю? Вы знаете? Я — нет.

Но на всякий случай отступаю.

Знаю, что меня из зала не видно, а все равно волнуюсь, как девочка. Я просто хотела побыть наедине, пережить свое фиаско, в итоге…

— Ты отлично играешь. — Тим держит паузу недолго.

Вжимается ладонями во все ту же кованную ограду. Смотрит пристально и с интересом. Полумрак не мешает мне различать мельчайшие полутона его настроения. Я успела их изучить, представляете? Не помешали ни пьяная голова, ни мимолетность наших встреч.

— Я ничего тебе не обещала, — сейчас хочу казаться Снежной королевой. Но безразличные по сути слова портит немного сорвавшийся голос и горящий вызовом взгляд.

Тим его не принимает, а обсмеивает. Не вслух, внутри. Наружу вырываются только задорные искорки в глазах и легкая дрожь губ.

Я успокаиваю себя тоже внутренним диалогом: смешно тебе? Это прекрасно, только мы же оба знаем — я нужна тебе не меньше, чем ты мне. Это тебя ко мне тянет. Я просто позволяю.

— Какого черта ты приехал? — Спрашиваю тихо. Тим пожимает плечами.

— На тебя посмотреть, конечно же.

Я готовилась к тому, что Татаров будет юлить, а его правда обезоруживает. Мужской взгляд становится более интимным. Внимательным. Я осознаю, что мое лицо рассматривать полумрак ему тоже не мешает.

Он фокусируется на губах, я их облизываю. Думаю об ужасном: что сделаю, если он рискнет?

Но Тим сглатывает и отрывается.

Я выдыхаю, он делает шаг ближе. Сразу же осознаю, что расслабилась рано. Тим оглядывается, чтобы убедиться, что из зала нас по-прежнему не видно, дальше я чувствую руку на талии. Он сжимает, я впиваюсь в его кисть и безуспешно тяну в сторону.

— Нет.

— Привыкла все одна решать, да? — Тим склоняется, я чувствую дыхание на лице. Отворачиваюсь, губы прижимаются к щеке. Черт, почему я дрожу? Должна оттолкнуть.

— Я закричу, тебя вышвырнут отсюда.

Предупреждаю, а в ответ получаю улыбку. Дыхание постороннего мужчины ощущается кожей, волоски на теле поднимаются. Я сама осознаю, как жалко сейчас выглядит угроза.

— Ты решила простить?

Тим не парирует, а гнет свою линию. Задает интересующий вопрос. Ожидая ответа — целует, куда даю. Щека. Подбородок. Он горбится, я прижимаюсь затылком к бетонной стене, закусив нижнюю губу.

А его губы ложатся на шею.

Боже, какой кошмар.

Вжимаюсь ладонями в плечи и толкаю.

Он, как ни странно, слушается.

— Не твое дело. Понял? — Шиплю, смотря в глаза. В ответном взгляде вижу злость и похоть. Ему не понравилось наблюдать, как мы с Пашей целуемся. Он уже почувствовал себя в праве злиться. Это я уже ему позволила.

— Ты взяла ключи. — Справедливое обвинение попадает точно в цель. Что тут ответить? Взяла.

— Еще скажи, что ждешь, — самой плохо, но стараюсь обесценить, вымучивая ироничную улыбку. Задевает ли это Тима — я не знаю. Захлебываюсь его эмоциями. Ими лучатся глаза. Они чувствуются в твердости тела. В частоте дыхания. Он пьян, но мыслит трезво.

— Блять, да.

Когда отвечает — замираю. Не дышу. Сначала мне нужно пережить, потом — сделать глубокий вдох и выдох. Успокоить по возможности сердце. Попытаться понять, где мои эмоции, а где уже его.

— Ты сам приехал. Я тебя не звала.

Тишину разбавляет только треск цикад. Мои ладони то и дело вздымаются вместе с мужской грудью. Мы смотрим друг другу в глаза. Он меня сейчас ненавидит. А я?

— Заебешься ждать, пока ты позовешь, Билецкая…

В ответ на обвинение мне сначала хочется защищаться, потом вдруг становится как-то легко-легко, я улыбаюсь. Тим в ответ.

Подается лицом вперед, я торможу.

— Нет.

Не опущусь до того, что он просит. Бешу его жутко. Он подныривает, я чувствую легкий укус-наказание на шее. Отстраняется, отходит.

Достает из кармана джинсов пачку сигарет, поджигает, затягивается…

Он снова виден из зала, я пока скрыта стенкой. Могу себе позволить порассматривать. Думаю об ужасном: может мне просто стоит отнестись к увлечению мужа с большим пониманием? Он же тоже начинал как-то так, наверное…

Татаров курит, смотря во дворик. Я еле сдерживаюсь, чтобы не попросить и себе сигарету.

По прошествии пары минут он поворачивает голову, снова проезжается взглядом по мне. Ловлю себя на том, что хочу сейчас казаться красивой.

— Ты — беда, Билецкая. И надо ж было так вляпаться…

— Еще скажи, что влюбился.

Произношу с иронией, но сразу же жалею. В сердце колет.

Прошу про себя: улыбнись и скажи «еще чего». Уколи в ответ. Давай.

Но Тим просто отворачивается, пускает в небо дым.

***

"Приедь завтра"

Слова Тима шумят в ушах, даже когда я ныряю с головой под упругие потоки воды в родной душевой.

Мне кажется, ради этого предложения Татаров и явился. Он хочет, чтобы я бросила мужа в день годовщины, на которую нам с Пашей совершенно плевать.

Он хочет начать отсчет своих побед. Мне было дано время, я воспользовалась им неправильно, теперь он будет наседать. А я… До противного нерешительная.

Я ему не ответила. Снова ничего не пообещала. То, что он в меня влюбился — не моя ответственность. Но почему я ее чувствую? И почему внутри ноет, когда думаю, что завтра он будет ждать меня в той квартире, а я не приеду. Ведь не приеду, да?

Выдавливаю на ладонь шампунь и начинаю массажировать ноющую кожу головы. День рождения Пашиного отца измотал меня до состояния потрепанной мочалки. Мне кажется, я даже выгляжу так же. Хорошо, что красоваться сегодня мне больше ни перед кем не придется.

От души вспенив волосы, запрокидываю голову и вожу по ним, сгоняя шампунь вместе с водой. Капли бьют по лицу, потяжелевшая грива оттягивает затылок, я наощупь делаю температуру воды еще выше. Хочу, чтобы вокруг было так влажно, что даже дышать сложно.

Я могла бы наполнить ванну и отмокать в ней до утра, но побоялась заснуть, поэтому душ и желание просто смыть с себя тяжелый вечер.

Волосы скрипят, я тянусь за бальзамом, но замираю, когда по ногам ползет холодок. Скашиваю взгляд, сжимаю пальцы вокруг воздуха. Ванная наполнена непроглядно плотным паром, но я все равно улавливаю движение возле двери.

Ускоряюсь. Это Паша.

Я злюсь на него за непрошеное вторжение так сильно, что рождается идиотское желание все же поехать завтра на ту квартиру.

Веду пальцами по прядям, путаюсь в них, и на них тоже злюсь.

А Паша в это время ступает за створку сзади.

Горячие сухие руки ложатся на мою влажную кожу. Они съезжают с талии на бедра, я мотаю головой, накрывая кисти мужа скользкими пальцами.

— Нет.

Приказываю, не рискую оглянуться. Искренне хочу, чтобы Паша послушался. Искренне же, да?

Немного дергаюсь, как бы уворачиваясь, но вместо отпустивших меня рук получаю более сильнее сжатие. Паша меня фиксирует, без слов приказывает: стой ровно. Делает шаг ближе.

Возбужденный член упирается мне в ягодицы. Я слышу его рваное дыхание. Осознаю степень желания и что совсем не шутит.

Теперь уже мое дыхание учащается. Я так и стою, замерев, пока он скользит ладонями по телу выше. Дразнит покрывшийся мурашками живот. Щекочет нежнейшую кожу под грудью. Я упираюсь рукой в стену, смотрю вниз. На собственные вставшие соски и не спешащие притронуться к ним длинные мужские пальцы.

Мы не занимались сексом все это время. Я убедила себя, что не хочу, что противно. Сейчас мои убеждение разбиваются бессмысленными волнами о камни реальности.

Желание стекает в промежность такими же змейками, как вода по телу. Когда его становится критически много — я начинаю чувствовать пульсацию между ног.

Мой максимум сопротивления — не поощрять. Но как не наслаждаться?

Приоткрыв рот, слежу, как Пашины рука накрывает полушария груди. Он гладит их, сжимает, взвешивает, обводит большими пальцами соски, давит на них, до боли стискивает и прокручивает.

Муж находит губами не прикрытый волосами клочок кожи на моем плече и целует.

Я схожу с ума. Это слишком хорошо. Я слишком это всё люблю.

Чтобы не упасть — давлю на стену и другой рукой тоже, а он продолжает сладко издеваться.

Целует в шею, за ухом. Ведет по коже кончиком языка. Одной рукой все так же ласкает грудь, второй едет вниз по животу. Гладит лобок.

— Я не хочу, Паш…

Вру, просто чтобы потом чувствовать себя не настолько конченой. Он ожидаемо игнорирует.

Его движения можно расценить как «я хочу». И я это зачем-то принимаю.

Вы когда-то скучали по языку, пальцам и члену мужа, который вам изменяет? Нет? Тогда вы меня не поймете. Только мне, наверное, сейчас ваше понимание и не нужно.

Паша снова кладет ладони на мои бедра, разворачивает к себе лицом, я позволяю.

Сама к нему не притронусь, он это знает. Мы играем в подчинение его решениям. Поэтому это он берет мои кисти и устраивает у себя на плечах. Это он тянется к моему рту, я свой всего лишь приоткрываю.

Всего лишь ступаю назад. Всего лишь радуюсь, когда он дергано стукает по рычагу смесителя и вода выключается.

Он исследует мой рот языком так, как будто раньше меня не целовал. Очень голодно и совсем не сдержанно. Мне кажется, так не ведут себя те, кому хватает секса. Но может это я просто себя успокаиваю.

Горячий, твердый член упирается в мой живот. Я до боли стискиваю плечи Паши, чтобы не сдаться и не обхватить его ладошкой. Дрожу от того, как сильно хочу его в себе. Муж это чувствует.

Забрасывает мое бедро высоко, спускается пальцами между ног. Проезжается по половым губам, отрывается от верхних и припадает к шее.

Это немного дежавю, по телу бегут мурашки, я отгоняю не те картинки. Хочу быть здесь. И чувствовать это.

Понятия не имею, повторится ли. Осознаю, что почти сразу пожалею. Но это будет потом. А пока Паша обводит языком ареолу, втягивает сосок и сжимает зубами, оттягивая. Внизу раскрывает половые губы, дразнит вход пальцем. Надавливает, обводит, но не проникает. Мне так приятно, что я сдаюсь стоном. Моя предательница-ладонь зарывается в любимые влажные кудряшки. Затылок вжимается в горячую плиту.

Как хорошо…

Муж опускается ниже, моя дрожь становится сильнее. Паша целует живот, обводит языком пупок, трогает пальцами бедренные косточки, потом прижимается к ним же губами. Встав на колено, забрасывает мою ногу себе на плечо.

Я теряю возможность сопротивляться. А может желание.

Чувствую одновременно ласки языка и вторжение пальцем. Сжимаю в одном кулаке воздух, в другом — его волосы. Делаю больно, но он воспринимает это как поощрение.

Я с ума схожу, он не отпускает.

Проезжается языком по чувственным местам, то медленно, то резко, даже грубо, втягивает губами клитор, посасывает, ведет языком вокруг, ускоряется и замедляется. Ласкает языком то в унисон с проникновениями пальца, то в разнобой. Доводит до состояния, когда меня бросает из жара в еще больший жар, я начинаю подаваться навстречу. Чтобы не ерзала и не мешала — Паша сжимает мое бедро.

Меня на куски разрывает от сочетания мягкости ласк и жесткости жеста, который содержит явное требования подчиниться. Я безоговорочно должна исполнять. И я исполняю.

Раньше я думала, что мне повезло с мужем, как никому. Меня никогда ни к чему не принуждали, но я всегда знала, что сильнее мужчины в мире нет.

Паша добавляет палец, ускоряет темп проникновений и интенсивность движений языка.

Низ моего живота наливается свинцом. Мне кажется, что все тело покалывает иголочками предвкушения. Я тяжело дышу и даже постанываю. Чтобы окончательно свести себя же с ума — смотрю вниз. Это так порочно и неправильно, что я срываюсь — оргазм начинает накатывать болезненными спазмами.

Я кончаю беззвучно, потому что слишком сильно, даже кричать не могу, а Паша пружинит и вырастает.

Я улавливаю бешеное желание во взгляде прежде, чем язык с моим вкусом проникает между моих же приоткрытых губ.

Паша рычит, забрасывает на свой торс оба бедра и толкается членом. Ему похуй, что мне по-сладкому больно. Правда и мне тоже похуй.

Я цепляюсь за плечи, он до синяком сжимает кожу на бедрах.

Заполняет собой всю меня. Я принимаю и отдаюсь без остатка. Как бесстыжая тряпка.

Мычу, сплетаю наши языки, наслаждаюсь тем, как яростно врезается в меня его член.

Когда Паша отстраняется и дает продышаться, кусаю его за скулу, обнимаю плотнее. В любое другое время вот сейчас я шептала бы на ухо, как мне хорошо и как мечтаю потом пососать, сейчас же хотя бы это держу в себе, пусть желания в моменте у меня все те же.

Член мужа скользит во мне без пауз и замедлений. Он перенапряжен и перевозбужден. Я снова вспоминаю, что могла бы усилить ощущения словами, но сегодня мы трахаемся молча, держа при себе чемоданы обид.

В процессе секса я осознаю, что чувственность вернулась, снова готова кончить. И снова хочу.

Каждое свое действие считаю маленьким поражением, но принимаю их.

Глажу Пашу по волосам и шее. Снова подставляю губы под жестокий поцелуй. Когда он отрывается, смотрю в глаза и впитываю. Они голубые, я вам говорила? Самые голубые в мире красивые глаза. Когда мы с Пашей планировали деток, я хотела, чтобы цвет глаз и текстура волос передалась от Билецкого. Остальное, так уж и быть, можно немного от меня. Наверное, кроме характера.

Я вижу, что на висках мужа выступают венки из за напряжения. Там же собираются капельки пота.

Смотрю на одну. Знаю, что не надо, но веду себя, как идиотка. Тянусь и слизываю.

— Моя, блять…

Его взрывает от действий, меня — от единственных слов. Паша кончает, делая еще несколько финальных движений. Я переживаю второй оргазм куда спокойней.

В глаза мужу больше не смотрю. Обессиленная ложусь на плечо, закрываю глаза. Отдыхаю.

Горько иронизирую, что пока я могу быть уверена в том, что хотя бы не сбросит.

Вслед за разрядкой ко мне приходит удовлетворенное спокойствие, я наслаждаюсь им, но не могу не думать о горечи, которая придет потом. Вот сейчас, наверное… А может вот сейчас…

Не хочу.

Не хочу так сильно, что сжимаю Пашу крепче. Он выходит из моего тела, я чувствую, что на глаза наворачиваются слезы.

Нужно успокоиться и чтобы не увидел. Для этого — еще минутка на его плече.

Удивительно, но во время секса я этого не чувствовала, а сейчас в кабинке становится прохладно и слишком просторно. А еще людно. Как будто нас тут четверо.

Вот черт…

— Ник…

Паша зовет, я глубоко вдыхаю. Вслух не отвечу, он это знает. Тоже вздыхает и вот сейчас сдается: теперь правила опять мои — мы продолжаем игру в мою молчанку.

— Давай родим. Пожалуйста. Я думаю, это нам поможет.

Он ждет ответа, а я просто считаю секунды. Прокручиваю в голове просьбу. Краем сознания отмечаю, как снова нарастает напряжение.

Лучше продолжать «играть», но в груди уже печет. От себя снова гадко. Хочу, чтобы и ему тоже было плохо. Прерываю молчанку ради парочки гадостей.

— Я на таблетках, Паш, и прекращать курс не собираюсь.

Муж молчит. Тело твердеет. Я добиваю.

— И спасибо за праздничный секс. Было хорошо. Тебя тоже с годовщиной.

Сухо целую Пашу в щеку и спускаю ногу на влажный кафельный пол. Он отпускает.