Глава 20

Обычно этот день я проживаю иначе. Начинаю утро с загрузки праздничного видео на своей страничке. Неважно, вместе мы с Пашей или он далеко, неважно, поздравил муж первым или замотался, я всё равно проникаюсь торжественной созданной своими же руками атмосферой. Ищу для него искренние слова. Пытаюсь попасть в самое сердце.

Но сегодня всё не так. Искренние слова я позволить себе не могу. Впрочем, как и не выставить у себя на страничке хотя бы что-то. Но и врать миллионам (а главное себе) мне тяжело. Поэтому просто наше с мужем старое фото и сердечко. Еле сдерживаюсь, чтобы не поставить разбитое.

Дальше я принимаю поздравления, которые травят душу. Не меньше душу травит хейт. Людей, всегда считавших нашу семью игрой напоказ, много. Раньше я на них не реагировала, но сейчас чувствую себя перед ними особенно ранимой.

Мне звонит мама, желают долгой и счастливой жизни Пашины родители, зачем-то набирает даже Тома, хотя в последний раз мы попрощались с ней не очень хорошо.

Я слушаю всех и благодарю, но с каждым звонком мне делается только хуже.

Думаю, Паше тоже прилетают неуместные сегодня поздравления, но как реагирует он — понятия не имею. Мы проживаем этот сложный день порознь, хоть и находимся в одном городе.

После вчерашней ночи мы еще не разговаривали. Утром Паша уехал по каким-то своим делам, дома я осталась одна. Могла бы злиться или обижаться, могла бы заниматься самобичеванием (ведь что это, если не провал, когда день своей десятой годовщины вы проводите порознь?), но куда ужасней то, что я признаюсь себе же: сейчас так лучше. Будет ли когда-то иначе — не знаю.

Между нами с мужем перенапряжение, когда снова заискрит — наверное, зависит от того, что я сейчас прочитаю.

Я — богатый человек, на которого оформлено много недвижимости. В бардачке лежат ключи от городской квартиры. Загородом ждет шикарный дом. Есть офис, пара ремонтируемых помещений. Есть мамина и папина квартиры. Есть возможность поехать к Татарову (он сказал, что ждет), но я несколько часов бесцельно колесила по городу, после чего завернула в какой-то старый дворик. Заглушила мотор и прячусь в нем, потому что ни в одной из перечисленных точек не буду чувствовать себя в достаточной безопасности для того, что планирую сделать.

Я держу разблокированный мобильный в руках. Собираюсь с силами и открываю то самое злосчастное видео.

Несколько секунд просто смотрю в экран, по которому мельтешат перелистывающиеся вверх строчки, ставлю на стоп, отматываю в конец (в начало их переписки) и начинаю читать, хмурясь.

Внешне я скорее всего выгляжу просто внимательной, но внутри меня откровенно колбасит.

Я приняла окончательное решение все же залезть в переписку, потому что сомнения съедают, я чувствую, как они рушат мою личность. Мне не свойственно исходить желчью и сознательно ранить, но с Пашей я делаю именно это.

Читать сложно, я никогда не хотела вести себя так, как приходится. Трусость с совестью подначивают закруглиться, даже не начав, но я себя превозмогаю.

Сначала вспоминаю, как нам с Пашей этой ночью было хорошо, как жадно он меня трахал, потом скручивает ревностью: она пишет ему «здравствуйте, Павел, я обещала вам отправить ссылку на статью о действенности процедуры при хронических травмах».

Сердце подскакивает к горлу. Взгляд скользит в противоположную сторону к Пашиному ответу: «спасибо, я прочитаю».

Прочитал, блять. Увлекся.

Пытаюсь сохранить холодный ум, читаю дальше.

Чувствую себя ужасно: воришкой, хотя я-то ни у кого ничего не воровала. Прислушиваюсь к звукам, как будто в окно может кто-то постучаться и застать меня за постыдным занятием.

Хмурюсь, вчитываюсь. Погружаюсь.

У них всё начиналось очень деликатно. Короткие и редкие сообщение от нее, всегда по делу. Пашины благодарности, к которым вроде бы не придраться.

Между диалогами были длинные паузы и встречи на сеансах. Что-то подсказывает, что там все менялось так же постепенно.

Я могу гордиться своим мужем: он не искал, с кем бы сблядовать. Блядь нашла его сама.

Правда и блядью ее вряд ли назовешь. От ее осторожности и наивности даже тошнит.

Я замечаю, как ее сообщения становятся более длинными. Она что-то там ему советует, консультирует, дописывает «в продолжение разговора». Он начинает добавлять в конце сообщений скобки-смайлы, а еще обращаться к ней по имени.

Их диалог теплеет и преображается. И я тоже меняюсь — трясет не только внутри, но и внешне.

Смотрю на даты и поражаюсь своей слепоте. Это тянулось месяцами, а я не замечала. Из постороннего, скорее всего неинтересного моему Паше человека, какая-то девочка стала сначала умилительной, потом интересной, потом близкой. Мне больно от расширения тем их разговоров. От того, что они всё больше о жизни.

Избранная двадцатилетка делится с ним своими переживаниями и планами, Паша не шлет завуалированно нахер, он реально погружен в диалог. С ней, блять, у него каждый разговор клеится.

Там есть входящие звонки. Там есть надлом — я его чувствую. Несколько недель тишины после которых девочка пишет: «Я услышала, что ничего не будет, но ты мне нужен. Пока». У меня в висках пульсирует, голова начинает раскалываться, я спускаюсь взглядом вниз и вижу Пашино: «Ты прекрасная девочка, Лик. Просто знай».

Это можно было бы посчитать красивым концом неудавшейся влюбленности молоденькой дурочки в женатого мужчину, но дело в том, что диалог не обрывается.

Она продолжает ему писать, он отвечает. Они знакомятся всё лучше. Решили, что играют в дружбу. И, видимо, заигрались.

Я с жадностью жду, когда же эта доморощенная советчица напишет что-то обо мне, посоветует бросить, но, как ни странно, разговоров о нашем с Пашей браке нет.

Я так сильно злюсь, что хочу спросить у мужа: какого хрена ты молчишь, Паш? Какого хрена терпишь? Не жалуешься? Зачем оставляешь недосказанности, если у вас с ней такая душевная близость? Или меня он с ней обсуждает при личных встречах?

Между строчек сквозит легкость, уже взаимный интерес, стирающиеся границы личного.

В нашей переписке никогда не было столько текста. Я даже не уверена, что мы когда-то с Пашей так долго и обстоятельно разговаривали.

Она рассказывает ему, что всегда хотела иметь много детей. А меня сжигает изнутри из-за обиды: ведь сама вчера сказала, что рожать ему не собираюсь. Она бросает ему видео какого-то дурацкого щенка, он умиляется.

Господи, как же я ревную…

С ней он другой. Более свободный. Мне кажется, более счастливый. С ней у них диалог. А со мной взаимодействует тщательно подбирающая слова тень того мужчины, которые достается ей.

Если абстрагироваться, их переписка может даже показаться милой. Но я не могу абстрагироваться. Это мой, блять, муж и его слишком сладкая на мой вкус девочка. Хотя кого ебет мой вкус? Главное, чтобы ему подходила.

Его всё явно устраивает.

Я листаю на автопилоте, зная, что еще много-много раз вернусь. До дыр зачитаю. Буду цитировать. Но сейчас я хочу понять одно: когда они начали спать. Это должно отразиться на переписке. Паша совсем не заботился о конспирации, я уверена, что ничего не подтирал. Думал, наверное, что его сучка-жена до такого не опустится. А она опустилась. До чего она только не опустилась…

Когда я доматываю до начала записи, являющейся одновременно и концом их диалога, нервы на пределе. Мне кажется, я готова ко всему.

Но неконтролируемое бешенство накрывает от того, что я понимаю: последние несколько сообщений не записались. Спали ли они в ту ночь — я не узнаю.

Со злостью блокирую телефон и швыряю на пассажирское сиденье.

С силой сжимаю руль, утыкаюсь в него лбом и жмурюсь. Самой противно из-за того, как громко и надрывно дышу.

Сейчас ненавижу себя за то, что залезла в его телефон. Полегчало? Нет, конечно.

На душе теперь ужасное сочетание ненависти, зависти, жалости, боли. Почему он может с ней вот так, а со мной нет?

Почему я завидую его любовнице, а не она завидует мне?

Почему я боюсь себе признаться, что с ней, ему, наверное, будет лучше?

Чтобы не расплакаться, отталкиваюсь и выравниваюсь, смотрю в лобовое, стараюсь взять себя в руки.

Знаю, что чтобы довести дело до конца, нужно нанять частного детектива. Пусть он за меня копошится в этом. Пусть просто принесет мне вердикт: да или нет. Хотя откуда может взяться «нет», я не знаю. Она ему нужна. Она — его отдушина. А я… Жалкое зрелище.

Пока не передумала, беру в руки телефон, удаляю злосчастную запись навсегда. Лучше пожалею, что сделала это, чем буду раз за разом к ней возвращаться.

Некоторые фразы всё равно со мной навечно. Мне бы и их тоже забыть, но это вряд ли.

Пока в крови достаточно высокая для глупейшей смелости концентрация адреналина, я захожу в приложение, вбиваю в поиске подписанных на меня людей ее имя. Конечно же, нахожу. Я почему-то даже не сомневалась.

Чувствую себя обнаженной перед ней так же, как перед Тимом. Эти люди знают, что картинка в моем блоге — ложь. Сильнее всех хейтеров вместе взятых ждут, когда всё официально развалится.

Интересно, ей хотя бы больно видеть его рядом со мной? Или она уверена, что всё это — конвульсии?

Неимоверно бесит мысль, что она может чувствовать себя победительницей. Захожу на ее страничку и с остервенением листаю вверх-вниз. Перед моими глазами сейчас страничка просто красивой, молоденькой, вроде как хорошо воспитанной девочки.

Такой же, какой я была десять лет назад. И влюблена она в Пашу, наверное, так же, только с щепоткой трагизма — он ведь женат. Хотя с чего я решила, что это для нее проблема?

Борюсь с желанием подписаться. Пусть бы знала, что я наблюдаю. Но не делаю этого, потому что неадекватно. Правда я вообще не понимаю, что сейчас было бы адекватным.

Развод? Ответная измена? Созвониться с ней, договориться о встрече и повырывать патлы?

От каждого из вариантов меня мутит. Сейчас хочется одного — замерзнуть на тысячелетие, а проснувшись обнаружить, что все кажущееся сейчас безнадежным — пыль.

Телефон начинает жужжать, я вижу на экране имя мужа. Скидываю.

Волной накрывает злость. Вспоминаю, что в пятнадцати минутах езды отсюда меня ждет другой.

Мужчина, способный помочь мне осознать себя единственной желанной. Единственной, блять, даже если он и трахает параллельно пятерых. Он наплетет, я поверю. С ним это сейчас неважно. Мне будет хорошо, потом — ужасно плохо. Но и посрать вроде бы.

Кладу палец на старт, но не жму.

Сцепляю зубы и бессильно рычу. Почему я не могу просто его возненавидеть? Почему я не могу включить равнодушие?

Почему даже переключиться на другого не могу?

Теперь жалею, что в ту ночь Тим не развел меня на секс. Сейчас было бы проще. Мы с Пашей были бы семьей беспринципных блядунов. Действовали бы другие нормы и правила. Все уже было бы разрушено, а не так, как сейчас. На последнем волоске.

Паша снова звонит, я скидываю.

Захожу в переписку с Тимом. Видела, что он что-то прислал. Сейчас вижу, что именно: знакомый мне интерьер. Бутылка крепкого алкоголя на столике в его спальне и два стакана. Какая щедрость.

«Ты ищешь любовницу или собутыльника?»

Мужа я игнорирую, а вот Тиму отвечаю, сцеживая яд.

Он появляется в сети тут же, хотя фото отправил давно.

«Заманиваю, как могу»

Я улыбаюсь, хотя это совсем не весело. Стараюсь переключиться на Татарова.

«То есть я по-твоему алкоголичка?»

Он не выходил из диалога — читает сразу же. И печатает тоже.

«Истеричка точно»

Поражаюсь его наглости. Неожиданно для себя же смеюсь.

Рука с телефон опускается на колено, я запрокидываю голову и смотрю в потолок своей машины. Можно использовать людей как обезбол? Нет? А если очень хочется?

Паша же нашел свою таблетку, теперь пытается спасти наш брак. Почему я не могу?

Телефон снова жужжит, я опускаю взгляд.

«Перегнул, прости»

«Не перегнул, ты прав»

Тим отвечает «)»

Пялюсь в наш диалог, оттягивая неизбежное решение. В итоге печатаю:

«Я не приеду. Сегодня»

Отправляю. Знаю, что ответа не будет.

Но сегодня я просто не могу.

Паша снова звонит, я сбиваю звонок, включаю зажигание и начинаю выезжать из дворика.

Мне кажется, что по дороге домой я даже успокаиваюсь. Настраиваю себя на то, что дома мужа не будет. Если Паша звонил, чтобы сказать, что останется сегодня в городе, я должна быть к этому готова. Эта новость не должна размазать.

Но его машина стоит у гаража под навесом.

В гостиной, уже в вазе, красивый букет. Рядом — пакет с лого дорогого ювелирного дома. Ловлю себя на том, что даже заглянуть не любопытно.

Обычно чем дороже подарок от мужчины — тем весомее его косяк. Страшно оценить, как сильно моего мужа мучает совесть.

Услышавший, что я вернулась, Паша спускается по лестнице.

Я хотела бы успеть проскочить мимо, но мы встречаемся на первой ступеньке. Рука мужа ложится на перилла, преграждая мне путь.

Я вскидываю взгляд. Сейчас смотреть на него сложно: перед глазами бегают адресованные не мне строчки.

— Привет, — муж здоровается, я киваю.

Он тянется к моему лицу, я подставляю щеку.

Кожу немного царапает щетина, я думаю, любит ли она так же сильно, когда он колючий? Или с ней будет бриться дважды в день?

— Поужинаем вместе?

Мотаю головой, вру:

— Я не голодна, поела в городе.

— Жаль. Я тебя ждал.

В грудной клетке как будто ворочается боевой еж. Ни сам устроиться не может, ни мне покоя не дает.

Мне хочется врикнуть: да сколько можно трындеть?! Ты врал мне в глаза, когда я про нее тебя спрашивала! Ты врешь мне сейчас! Ты только то и делаешь, что врешь!

— Зря, как видишь…

Но вместо этого сладенько улыбаюсь и развожу в стороны руки. Предаталь-желудок тихонько урчит. Паша слышит. Смотрит на мою блузку. Делает выводы. Я даже рада. Пусть и он поварится немного в сомнениях. Может самой себе букет прислать? Цветы от Тима его задели…

Паша возвращает взгляд к моим глазам, хмурясь все сильнее, потом мотает головой, давит себе на лоб и произносит:

— Я договорился с твоей Натальей. О сеансе для нас…

Мои брови ползут вверх. Но это тоже имитация эмоции. На самом деле сейчас я к Паше испытываю только обиду и злость.

— У меня довольно плотный график в ближайшее время. Не уверена, что будет возможность. Тем более, ты же сам говорил, что все это туфта…

— Освободишь свой график, Ник.

Паша перебивает, так и не дав дообесценить. Я вспыхиваю. Даже дышу чаще.

— С чего такое рвение? Когда я упрашивала тебя пойти к специалисту, ты смотрел, как на конченую, и отмахивался. Ты же не веришь во всю эту лабуду…

Бить Пашу его же словами — особое удовольствие сейчас. Он не дурак — все понимает.

— Не верю, но что-то нужно делать. — Жаль только, на провокацию не ведется. Идеально имитирует беспокойство. Долбанный говнюк.

Чтобы придать себе смелости, вздергиваю подбородок. С силой сжимаю перилла, смотрю в глаза:

— Думаешь, еще нужно? — Убеждаю себя, что готова услышать «нет» и согласиться, но это ложь. Если бы была готова — уже сама сказала бы. Я хочу, чтобы он за меня боролся. Какого-то черта. Даже со мной. Но главное — с ней.

— Не знаю, Ник, но с каждым днем все сложнее.

Хочется ляпнуть: «а с ней каждый день всё легче»? но я молчу. Снова придерживаю ебучий «козырь» собственного знания в рукаве.

Задаю вопрос себе же: ты сама-то способна разобраться, чего на самом деле боишься, Ника Билецкая?

Огласки? Развода? Измены? Или окончательно его потерять?