Глава 21

— Павел, вы не против, если мы пуговку вот тут… Одну… Не против, да? Сейчас я сам…

Я еле сдерживаю смех, смотря то на лицо собственного мужа, то на осторожные попытки фотографа добиться желаемого результата.

Пашин взгляд не обещает ничего хорошего. Дэн — мой любимый фотограф — тянется к его рубашке, явно опасаясь за свою жизнь. Но он — профи, от своего не отступится. Одна пуговка должна быть расстегнута.

Денис сильнее раскрывает грудь моего мужа, у Пашки по скулам желваки, а я несколько раз тихо хихикаю в кулак.

— Вот так идеально, Павел, поверьте… — Дэн отходит, делая жест «белиссимо» пальцами.

— Угу, — Билецкий ни черта не верит, но соглашается.

Тянет меня на себя, прикрывая моим телом «работу» фотографа от объектива. Я поступаю как предательница — сильно отклоняюсь, открывая полный вид на Пашу, поворачиваю голову и смотрю на мужа, уверенная, что в его руках можно расслабиться. Не даст упасть.

— Руку на щеку, Никуш…

Камера щелкает затвором, на нас с Пашей сыплется тонна вспышек и летит вода с потолка, я исполняю приказ Дэна: прижимаюсь пальцами к Пашиной коже и глажу.

Подушечки и ладонь покалывает жесткая щетина. Это отвлекает от неприятно липнущей к телу влажной одежды.

Шевелю губами, беззвучно произнося:

— Я тебя люблю.

Но Паша в ответ не смягчается, а только сильнее злится, мне кажется. Во взгляде — смерч. Он ненавидит позировать на камеру. Делает это очень редко и только для меня или команды. Я ценю, что он терпит. Только не пробовавший ни разу человек скажет, что позировать — просто. Для Паши это почти подвиг. И я его правда люблю за готовность на этот подвиг идти.

— Паш, приобнимите Никушу, пожалуйста, со спины…

Обычно дерзкий и совсем не деликатный Дэн, который со мной позволяет себе формулировки типа «если не хочешь вопросов про беременность, дорогая, свой нажранный животик-то втяни. В планке мы давно стояли, Николетта?», с Пашей говорит, как будто любое недостаточно уважительное слово может закончиться разбитым носом. Это веселит меня еще сильнее. Я тихонько смеюсь, когда мой Пашка подчиняется.

Его руки ложатся на мои бедра, я чувствую спиной твердую грудь.

Забрасываю руку назад и снова пытаюсь организовать нам зрительный контакт.

Фотоаппарат щелкает, как оголтелый. Дэн в восторге.

— Звездочки мои… Это будет пушка! Вы — идеально смотритесь, Билецкие! Идеально!

— Очень сильно люблю, Паш. — Я изо всех сил стараюсь повышать мотивацию мужа, он держится из последних сил. Мне кажется, в нем напряжена каждая мышца. Сомневаюсь, что он так устает, даже играя в свой любимый футбол. Мы снимаем уже почти два часа, но надо еще немного. Это важная съемка. Не только для памяти и моей странички. Наша семья — лицо рекламной кампании новой пары ароматов известного парфюмерного дома для мужчины и женщины. Мы будем висеть на всех витринах, а еще на билбордах.

Я знаю, что Дэн отпустил нас, когда материала будет достаточно. Думаю, мы с фотографом сейчас одинаково молимся об одном: чтобы Пашка не психанул.

— Павел, а можете в шею поцеловать Никушу?

— Могу в жопу тебе фотоаппарат засунуть… — Паша бубнит себе под нос, послушно исполняя просьбу. Я не сдерживаюсь, смеюсь. А потом уже нет. Пашины губы ложатся на шею и я теряю себя. Даже под профессионально настроенным светом, рядом с фотографом и при команде визажистов я всё равно возбуждаюсь. Паша тоже — член твердеет. Придем домой — начнем в прихожей.

— Ты даже не представляешь, Билецкая, как дорого за это заплатишь…

Адресованные только мне, тихие, но убедительные слова бегут по коже мурашками.

Я прикрываю глаза, закусываю губу и открываю шею сильнее.

Целуй, родной. Я не представляю, но согласна на всё.

— Супер, ребята! Супер! Какой секс!!!

Дэн бьется в экстазе, фотоаппарат выстреливает кадрами, как из пулемета. Мы с Пашей заигрываемся. Его пальцы сминают ткань платья, рот ползет выше. Он щекочет дыханием уже за ушком:

— Выебу так, что три дня не встанешь.

От непривычно грубого, но такого сладкого обещания внутри все скручивает. Я уверена, что никто посторонний его слов не слышал.

Поворачиваюсь в руках мужа, поднимаюсь на носочки. Мы замираем в новой шикарной позе. Пашины руки у меня на талии. Мои выраженные рельефные икры напряжены. Влажная ткань белого платья липнет к упругой попе. Мокрые волосы — к голой спине. Я сминаю пальцами рубашку, открывая мужскую грудь сильнее. Носом веду по щеке. Шепчу, приоткрыв рот:

— Хочу неделю не вставать, сделаешь?

Сделает, конечно, мы оба это знаем. А пока Паша резко дергается и кусает за шею, я вскрикиваю, падая на пятки. Тру место укуса, продолжая чувствовать возбуждение в теле. Смотрю на Пашу с укором, а в нем как будто изнутри разгорается пожар. Он на пределе.

— Всё, ребят. Отлично! Мы закончили.

Дэн хлопает в ладоши. Пашка выдыхает и тянется к волосам, ерошит… Дальше совсем не сдержанно обнимает меня и крепко целует в губы.

Он очень рад, что мы закончили.

— Только ради тебя, моя Ника…

— Не ради денег? — подтруниваю, ведя ладонями по каменным плечам, а может не подтруниваю, а напрашиваюсь на признания.

— Похуй на деньги, на такое я иду только ради тебя.

Смеюсь и целую мужа в щеку.

А потом распахиваю глаза в реальности, где всё это — воспоминания.

Этой фотосессии счастливых Билецких полгода. И сейчас я сижу в машине, пялясь на такой желанный когда-то билборд с одним из сделанных тогда кадров.

Пялюсь и плачу навзрыд, потому что мне больно вспоминать то время и тех нас.

Очередной мой гениальный план провалился. Я должна была настроиться, «поймать» настроение, а вместо этого сама же себя разбила вдребезги и не могу собрать.

Автомобиль — моя новая зона комфорта. «Лишнее» я позволяю себе только здесь. Мое укромное местечко для рыданий. Если кто-то узнает — будет стыдно, но и совсем не рыдать я не могу. Сейчас мне нужно хотя бы немного облегчить душу, чтобы отработать.

Сегодня у нас с Пашей снова важная фотосессия. Мы должны дать секс, продать любовь. Заказ на это. Но как сделать это, если из «товаров» на твоем прилавке только боль?

Не знаю, но должна.

Силой заставляю себя оторвать взгляд от нашего с Пашей фото, запрокидываю голову и много раз смаргиваю. Веду пальцами по коже под глазами, вместе с влагой снимая почти обезвоженные патчи.

Когда Дэн меня увидит — убьет. Нужно заехать в какую-то кофейню и добыть себе лед, иначе даже начинать съемку нет смысла.

Или может все же не начинать? Ведь какой смысл, если от идеальных Билецких почти ничего не осталось?

***

— Никуш, ану-ка дай огня!

Дэн меня подбадривает, а в ответ хочется только рычать, а лучше — рявкнуть.

Мы с Пашей поменялись местами. Сегодня на грани я, а он неповторимо спокоен.

Меня раздражает всё: музыка, щелчки камеры, мельтешение людей, то, как раздувает волосы и шифоновое тонкое платье вентилятор, и голос любимого Дэна тоже. Хочется корчить из себя балованное непойми-что, каждую минуту просить сделать паузу и принести водички.

Но не потому, что не выспалась или ПМС, а потому что током бьет от Пашиных прикосновений и тошнит от нашей неумелой игры.

— Отпусти себя, Билецкая! Ты зажатая!

В ответ на бесячее требование фотографа сжимаю зубы изо всех сил и стараюсь преодолеть собственный протест.

Паша продолжает действовать на меня гипнотически. Мне кажется, в глупом сердце еще сильнее разгорелись чувства, которые за десять лет брака просто не могли не потускнеть. Мне так больно, что я одновременно хочу отрезать и не могу насытиться.

Меня ведет от переизбытка атрибутов его присутствия в личном пространстве: запаха, тепла тела, дыхания, сердцебиения, бесконечных касаний, которые сейчас я не пресекаю.

— Паш, вы сегодня молодец. Руку Ники возьмите, погладьте ладошку, потом ведите к своему лицу.

Паша не кивает и как будто даже не слышит, но делает. Его прямой, проникновенный взгляд сковывает, я, как дура, запоминаю свои ощущения до деталей, отмечаю, что он сегодня какой-то слишком нежный. Чувствует мой надлом или заглаживает свою вину? Ужасные мысли.

— Я тебя люблю, — он пытается расслабить меня так же, как я когда-то расслабляла его. И вот сейчас я понимаю, что это нихуя не помогает, а только еще больше злит. Добавляет ответственности, углубляет мое отчаянье. Хочу спросить: а ее? Тоже любишь?

Но вместо этого отворачиваю голову, когда муж тянется к губам, он мажет по щеке. Вжимается в висок носом, отпускает мою руку и сжимает обе свои на теле.

— Никуш, мы не обиженную жену снимаем…

У меня аж дыхание перехватывает от действий мужа, только это мешает взорваться и крикнуть Дэну в ответ: да пошел ты!!!

Вместо этого разворачиваюсь в Пашиных руках спиной к груди. Он меня понимает без слов — кутает в объятьях.

— Вот так лучше! Вот так хорошо.

Уверена, муж чувствует мою дрожь, но вряд ли осознает причину. Он продолжает думать, что я из нечего делать вынимаю ему душу доебками. А я выскребаю остатки своей, чтобы не случилось заражение крови.

— Поехали отдохнем куда-то, Ник, — это ужасно, но поговорить сейчас мы можем только так — на публике. Если дома и наедине — взрываемся.

Предложение Паши удивляет.

Мы меняем позу — он садится на стул, широко расставив ноги, я — на одно его колено.

— Ника, зрительный контакт держи! — Дэна бесит, насколько я сегодня бездарна. Я дергаюсь и стараюсь.

Паша перебирает костяшками пальцев по моему позвоночнику, смотрит в лицо, немного запрокинув голову, ждет ответа. Я вижу, как он сглатывает, как дергается мужественно выступающий кадык. А мне вдруг становится интересно: что она любит в моем муже больше всего? Руки, плечи, губы или может задницу?

— Вот оно! Так смотри! Ревнуй его, да!

Ненавижу Дениса с его прозорливостью, убить готова. И ее тоже.

Поддаюсь порыву, подаюсь навстречу. Торможу за секунду до поцелуя с родным мужем и приоткрываю губы. Хочу, чтоб он набросился. Хочу, чтобы она потом смотрела и не могла пережить.

Я выставлю. Я теперь всё выставляю. Она уничтожает мой брак и меня. Я уничтожаю ее веру, что сможет победит.

Мы с Пашей сталкиваемся языками. Он подтягивает меня ближе.

Денис подбадривает, но нам это не нужно, мы голодные.

Прижимаюсь пальцами к его шее, глажу кадык, немного даже царапаю кожу, а Паша тем временем впервые на моей памяти позволяет себе на людях так много.

От моего немного застенчивого, скрытного кудрявого молчуна постепенно не остается ничего. С ней он будет другим.

Ненависть к сопернице достигает пика. Его я тоже ненавижу, но говорить об этом даже в своей голове не могу, потому что параллельно с ненавистью по-прежнему очень сильно люблю.

Широкая ладонь мужа ложится на затылок. Он одновременно фиксирует, чтобы не увернулась, и незаметно массирует. Мы продолжаем откровенно целоваться под щелчки фотокамеры.

Моя рука съезжает вниз, ложится на горячую кожу в вырезе майки, я даже ныряю немного под нее, чтобы приватизировать больший клочок пока что моей собственности.

Паша отрывается, я запрокидываю голову и смотрю в потолок. Мужские губы касаются подбородка, потом — шеи…

А потолок знаете что делает? Крутится. А еще расплывается.

Я стараюсь взять себя в руки. Это всего лишь съемка. Мы напоследок играем.

Получается хреново.

Начинаю отмирать, как будто кто-то пробил мелкими иголками наш с Пашей купол. В него поступает воздух. Звуки. Запахи.

Денис командует:

— Ник, на пол опустись и локти на колени Паши, пожалуйста…

— Я не поеду, у меня работа. — Только сейчас я отвечаю отказом, резко толкаю мужа.

Пользуюсь приказом фотографа, чтобы сбежать с его колен, опускаюсь, красиво скрещиваю щиколотки, прогибаюсь в спине и смотрю в объектив, а потом немного в сторону и кажется, что с потолка на меня вылили бочку холодной воды, хотя сегодня в планах подобного спецэффекта нет.

Мне хочется съежиться и закрыться. Я снималась, не смущаясь того, что сквозь шифон платья видны соски, что грудь очерчена слишком явно. Сейчас же дергаюсь и прикрываюсь:

— Какого черта посторонние на площадке?!

Психую вот теперь. Встаю с пола рывком и бросаю обвинение зачем-то Паше.

Он удивленно смотрит на меня, потом немного в сторону. А я продолжаю чувствовать направленный уже в спину взгляд.

От стыда и волнения становится душно, щеки краснеют.

Татаров умеет выбрать худшее время для того, чтобы явиться.

Мне подают халат, я заворачиваюсь.

Дэн ставит съемку на паузу.

— Я отойду на пять минут, — Паша говорит даже не мне — команде, а меня разрывает. Я злюсь сейчас и на него, и на Тима.

Он же специально приехал сейчас. Я не верю, что просто так совпало. Я вообще не верю в совпадения с ним.

Сжав зубы, слежу, как муж движется по павильону в сторону своего агента.

У Тима в руках какая-то папка, но все это — глупости. Подписать бумажки можно в любое время, как и пообщаться.

Мужчины пожимают друг другу руки, начинают говорить, а меня скручивает от отвращения. Почему мы все такие лицемерные?

Ко мне подходит девочка-визажист, чтобы подправить мэйк, еще Дэн, показывает сделанные кадры, пытается донести, что мне нужно сильнее включиться. Я киваю, но включаюсь в совершенно другой разговор.

Паша с Тимом серьезны. Интересующие меня мужчины беседуют тихо, стоят близко друг к другу. Меня трясет из-за того, насколько их отношения выглядят доверительными. Интересно, эту сраную Лику Паша с Татаровым обсуждал? Наверняка. Ведь откуда еще Тим может знать об измене?

Агент дает моему мужу ручку, раскрывает перед ним папку.

Паша колеблется. Бегает взглядом по строчкам, крутит ручку между пальцами. Еще спрашивает. Кивает, но не подписывает.

Оглядывается. Паша ловит мой взгляд, я свой быстро отвожу.

Натыкаюсь на глаза Тима. Сердце ускоряется. Он бесстыже спускается ниже моего подбородка, я сильнее сжимаю ворот халата. Мужчина возвращается к моим губам, его взгляд темнеет.

Я знаю, что тебе не нравится смотреть, как я делаю это с собственным мужем. Но ты сам раз за разом нарываешься…

От мысленного разговора с Тимом меня отвлекает движение рядом с ним. Паша захлопывает папку, кладет ее на окно. Я почему-то волнуюсь, что пропустила: подписал или нет?

Муж говорит что-то Тиму. Тот кивает. Опять жмут руки.

Паша быстро возвращается в фотозону, а Татаров медлит. Смотрит на меня, склонив голову. Если задержится — я не выдержу, отменю съемку и все.

Когда Паша оказывается рядом, пользуется возможностью, которую я предпочла бы не предоставлять, — сжимает меня в кольце рук. Прижимается губами к виску, я ощущаю его возбуждение сейчас. Не член встал, это другое — адреналин, эйфория.

Паша произносит:

— Тим контракт привез. Британия. Пять лет. Моя мечта. Я там закончу карьеру… Потом — где ты скажешь.

Хочется ляпнуть: мне без разницы.

Но вместо этого с ненавистью смотрю на Татарова. Он очень постарался. Это хорошая компенсация за желание трахать чужую жену. Хотя не мне беспокоиться о Паше, так ведь?

— Лондон?

— Да. — У самой сердце заходится. Это выше, чем мы целились. Хотя черт… Что за «мы»?

— Ты подписал? — Спрашиваю, имитируя безразличие, хотя на самом деле — ни черта я не безразлична.

Заставляю себя оторваться от Татарова, вернуться взглядом к мужу. По глазам вижу — он очень хочет. А как же массажистка? Или она без проблем поедет за ним? А я?

— Взял изучить. Если мы согласны — будет пресс-конференция и подписание.

Пожимаю плечами, скрывая, что на самом деле сердце выскакивает.

— Ну изучай… Вон с агентом посоветуйся. Можешь и по позам тоже проконсультирует. Он же у тебя широкого профиля…

Выворачиваюсь из рук мужа, бросаю напоследок глупейшее обвинение, отхожу. От двусмысленности собственных слов становится только хуже.

В спину врезается:

— Ника.

Оглядываюсь, моя приподнятая бровь должна означать: «я слушаю».

— Ты сама всё рушишь. Не я. Это делаешь ты.

Слова Паши повисают в воздухе. Мне кажется, бьют не только по моим ушам. Но для меня это — боль. Для всех вокруг — неожиданность.

Для всех, кроме одного, но на него я больше не смотрю.

В ответ стоило либо промолчать, либо вывалить, но я выталкиваю из себя показательно сухое:

— Спасибо, учту.

Злю Пашу. Он смотрит и молчит. Мотает головой, делает шаг, как сначала кажется, на меня. Я отступаю, а потом становится стыдно. Потому что возомнила себя центром вселенной.

Слежу, как за первым шагом Паша делает второй и третий. Мимо. Задевает бедром стул, тот летит в сторону с грохотом, привлекая еще больше внимания.

— Съемка окончена, спасибо.

Это решение должен принимать Дэн, но сегодня решает Паша. Просто взмахивает рукой и движется в сторону комнаты, в которой нас готовили. Я смотрю мужу вслед, а когда подходит Денис — вздрагиваю. Он приобнимает за плечи, я щекой чувствую его взгляд.

— У вас все хорошо, Никуш? — Этот вопрос не имеет ничего общего с любопытством или формальностью. Он о дружеском участии, а я не знаю, что ответить. Только поэтому позволяю себе публичную правду:

— Нет. Я все рушу, ты же слышал…