Глава 22

Со съемки мы с Пашей уезжаем порознь. Я ушла за ним в гримерную и там мы друг другу добавили.

Я напомнила, что мы договаривались не выносить лишнее на публику до поры до времени, Паша резонно спросил, почему я иногда такая сука?

Вспоминаю об этом, сильнее сжимая руль.

Я — та сука, которую он сам когда-то выбрал. Он все знал и все видел, его все устраивало, а теперь потянуло на менее острые ощущения. На что-нибудь попроще.

Я ни черта по-настоящему не знаю об этой девочке, но не могу не унижать.

После съемки у нас с Пашей должен был быть сеанс с Натальей. Он, конечно же, отменен. Сейчас нет настроения спасать наш брак. Мы разошлись по углам, чтобы друг друга не поубивать.

Я прокручиваю в голове варианты, как могла бы провести освободившийся час, чтобы отвлечься. Занимаюсь самообманом, как будто смогу просто переключиться на что-то развлекательное по щелчку. Хотя на самом деле — ни черта. В голове крутится только наша с мужем перепалка. Ну и еще я время от времени проклинаю Тима.

Куда смылся с площадки этот говнюк — не знаю и знать не хочу. Пусть катится к черту.

Его роль в нашей истории нельзя преувеличивать, мы с Пашей сами виноваты и своими силами докатились до дно, но и его заслуга в происходящем есть.

Он сталкивает нас еще острее. Может и она сталкивает, науськивает, я не знаю…

Вижу только результат и он ужасен.

Из-за волнения и расстройства не слежу за маршрутом достаточно внимательно. Попадаю в тянучку, злюсь еще и поэтому. Медленно подкатываясь и тормозя, я ныряю в личную трагедию глубже.

Вспоминаю, как целовались с Пашей. Не понимаю, почему мое к нему притяжение не проходит? Почему здесь за десять лет без изменений?

Потом вспоминаю реакцию Тима. Злюсь на него, но и стыд ощущаю. Я же его мучаю. А он заслуживает?

Как только возникает возможность — я нагло перестраиваюсь за самыми шустрыми в разгрузившуюся полосу. Мигаю аварийкой, но мне кажется, что в жопу машины летит совсем не «хорошей дороги».

Они просто не знают, что я так убегаю не от пробки, а от мыслей.

Газую, сама наслаждаюсь тем, как рокочет мотор. Еще наслаждаюсь непонятно откуда взявшимся чувством свободы. Окрыленная несусь по гладкой полосе после двадцати минут медленных дерганий.

Миную затор, попадаю на участок дороги с обычным динамичным движением. Даже придумываю, чем займусь: поеду в салом, хуякну челку. О чем я там еще всегда мечтала, но не позволяла себе или не было времени? Может одним махом еще и тату? Хотя черт, это слишком. Просто посмотрю, какие вечером есть концерты, приглашу с собой Иришу.

Я тянусь за телефоном, переживая внезапную эйфорию из-за того, что жизнь обрела смысл (хотя бы на этот вечер), когда ощущаю знакомый уже толчок. Ремень врезается в плечо, рука с силой упирается в руль, мобильный вылетает из пальцев и падает на коврик.

Я моргаю, пытаясь справиться с собой, потому что в кровь моментально выплескивается адреналин, я ощущаю слабость, сложно сообразить, что именно произошло.

Передо мной из ниоткуда выросла машина. Ее не было, я помню. А теперь есть.

Я замедлялась перед светофором, поэтому ударила не сильно, но в первые секунды мне все равно хочется себя убить за невнимательность. А потом я понимаю, что въехала в Порш. Снова.

Из него выходит водитель и я без взгляда на номера понимаю:

— Блять.

Включив аварийку, дергаю ремень безопасности, без которого легко могла бы расквасить себе нос, выхожу из машины и с силой захлопываю дверь. Вины своей больше не чувствую, только злость.

— Татаров, блять, что ты творишь?!

Обвиняю не потому, что хочу снять с себя ответственность за невнимательность. Всё хуже. Я теперь уже не уверена: а тогда я была виновата или он тоже увидел, кто за рулем, и пристроился?

Тим не торопится дарить мне свое бесценное внимание, останавливается между машинами и смотрит на повреждения. И я же знаю, что ему снова похуй. Он делает это, только бы меня позлить.

— Билецкая, ты вообще на права сдавала или муж купил? — когда я все же получаю взгляд в ответ, понимаю, что он очень злится. Только какого черта?

— Тебе надоело жить? — С каждой секундой я волнуюсь сильнее. Эмоциональный откат происходит слишком быстро. Еще я боюсь, что он будет слишком сильным. Смотрю на Тима и стараюсь наезжать, сжимаю руки в кулаки. Но не от злости, а чтобы он не увидел, как бешено трясутся.

В голове одна мысль: сейчас надо сбежать. Побыстрее. Куда-то в подворотню. Но Татаров заставил меня вьебаться себе в зад не для этого.

— Один раз простил. Второй раз…

Он играет в ни в чем не виноватого. Разводит руки, а я смотрю в мужскую грудь и хочу в нее ударить.

Дышу чаще с каждой секундой. Думаю об ужасном: а если бы сильнее въехала и с концами, Паше было бы легче?

А мне? А самому Тиму?

Задерживаю дыхание, но это не спасает. Поднимаю взгляд на мужское лицо, хочу сказать что-то колкое, но не успеваю — вместо слов из горла вырывается истеричный всхлип. Меня слишком расшатало за эти дни, я с собой не справляюсь.

Злюсь на собственную слабость, отворачиваюсь от Татарова и как последняя дура вымещаю злость на колесе своей малышки.

Пинаю, наклоняюсь и рычу.

Хочу уйти хотя бы за багажник, но Тим не позволяет — на моем запястье смыкаются мужские пальцы. Он сначала придерживает, потом тянет, чтобы развернулась.

Я дергаю, оглядываюсь:

— Пошел ты нахер! Вызывай полицию, а от меня отъебись!

Снова дергаю, он не отпускает. Такой злой и азартный сначала, теперь выглядит сомневающимся, даже ошарашенным.

— Ты не поранилась? Испугалась сильно? — На его заботу отвечаю издевательским смехом и снова дергаю руку, он не дает запястью выскользнуть.

Гондон. Мимо нас несутся машины. Я с ненавистью думаю о том, что мне только не хватало скандала: заплаканная Ника Билецкая посреди дороги вьебалась в чей-то порш.

Мне и без того светят другие скандалы, которые я очевидно не вывезу.

Тим шагает на меня, я отступаю. Теперь не ошибаюсь, как было с Пашей, этот правда на меня.

— А разве ты не подумал, что если вклиниваться перед светофором и резко тормозить, кто-то может пораниться или испугаться?

Ерничаю, чтобы не плакать. Разворачиваюсь к нему лицом (потому что сопротивляться не могу) и пячусь. Но тоже не долго. Пальцы Тима щупальцами передвигаются от кистей к локтям. Он сжимает, тормозит. Смотрит в лицо нахмуренный.

— Так не поранилась? — Его забота сейчас кажется такой неуместной, что я снова смеюсь, только в горле булькает, поэтому получается влажно.

— Нахрена ты это сделал? — на его вопрос не отвечаю, а что подразумевает мой — и сама не скажу. Нахера я всё узнала? Нахера ты меня захотел?

Жду каких-то его слов. Перескакиваю глазами от одного бездонного зрачка к другому. Выдержки мне совсем не хватает. Чувствую, как глаза наполняются слезами. Хочу отвернуться, Тим не дает.

Мы — два придурка. Сделали непригодной для движения такую удобную полосу…

К моей щеке прижимается мужская ладонь. Я чувствую момент, когда на нее же скатывается слеза.

Когда я последний раз плакала при Паше? Не помню.

Большой палец Тима давит на кожу, он собирает влагу. Взгляд густеет. Его присутствие становится максимально ощутимым. Снова то же самое: тепло, запах, касания. И снова мне хочется поддержки там, где я сама себя не до конца понимаю.

— Прости, Ник…

Тим дает заднюю, я брыкаюсь, но остаюсь на месте. Он гладит кожу, усугубляю ощущение моей слабости.

— Зачем ты всё это делаешь, Тимофей? — Я спрашиваю совсем иначе: тихо, без истерики. Мне хочется получить честный ответ. Перестаю упираться. Смиряюсь со своим жалким положением. Слезы текут? Пусть текут. При нем? Пусть при нем. Смотрю в глаза. Мне кажется, вижу в них совсем не радость из-за того, что дожал. Он такого не ожидал, наверное. Но я в этом не виновата.

Он же всегда знал, что может меня сломать. Для него это не сложно. Просто забыл. Просто мне правда непонятно, зачем.

— Потому что дико бешусь, Ник. Мозги отключает, понимаешь?

***

Меня спасает мой же долбанутый сталкер.

Организовавшему маленькую аварию Татарову хватило отключающихся (как сам признался) мозгов на то, чтобы дать мне единственное необходимое в тот момент: передышку и приватность.

Он скомандовал садиться за руль и тихо ехать за ним. Я подчинилась.

Прошло меньше пяти минут, а мы уже остановились у одного из хороших заведений города, нас провели на второй этаж в обход общего зала.

Проштрафифшийся Татаров снова превзошел себя — я видела, как вложил купюру администратору заведения, чтобы тот обеспечил нам кабинет без брони.

Он — щедрый и до последней детали продуманный. Делаю себе зарубки об этом, только зачем?

Попав внутрь — отказываюсь почти от каждого из предложений. Меня не интересует ни кальян, ни еда, ни алкоголь. Прошу у официанта чай, зачем-то заглядывая на глубину глаз незнакомого мне парня. Он меня узнал? А растреплет кому-то, что Билецкая проводит время в приватном кабинете не со своим мужем? А до Паши это дойдет? А я еще этого боюсь? Не знаю.

— Прости, — услышав обращенное ко мне слово, скашиваю взгляд на Тима.

Пока я оглядывала интерьер, он палил меня. Теперь мы смотрим друг на друга, сидя на расстоянии массивного стола.

Мне так уютней.

Тим, кажется, тоже куда более спокойный, чем на дороге. И я даже верю, что искренне раскаивается, что перегнул. Но в ножки не бросится и вымаливать прощение не станет. Если не отвечу на суховатое финальное «прости» — могу хоть всю жизнь обижаться.

Но я киваю.

Смысл злиться? Во многом сама виновата — мы тоже заигрались.

— Может всё же поешь? Здесь вкусно.

Я колеблюсь в ответ на вполне здоровое предложение, но мотаю головой. Не уверена, что хочу.

Чувствую апатию, но горжусь, что хотя бы не плачу.

Из динамиков под потолком начинает доноситься резковатая музыка, мы с Тимом одновременно вскидываем головы. Это выдает, что перенервничали.

— Не делай так больше ни с кем.

Я прошу-приказываю, а потом зависаю взглядом на красивой мужской усмешке. Мне кажется, змей в раю улыбался так же.

— Ни с кем другим у меня таких мыслей почему-то не возникало.

Я так хочу чувствовать себя исключительной, что его слова разливаются бальзамом по сердцу. Сдерживаюсь от просьбы развить тему, каких еще мыслей у него не возникало с другими? Увести чью-то жену? Это же не вписывается в кодекс поведения настоящих мужчин, а Тим — вряд ли напрочь отбитый.

— Но если ты голодный — ешь. Я не против.

Тим снова улыбается, чувствую неловкость. Знаю, что у него в голове: если бы хотел — он непременно заказал бы.

— Терпеть не могу делиться едой, а ты же как увидишь — будешь просить. Посремся, Билецкая…

Он качает головой, я неожиданно даже для самой себя улыбаюсь. Оттаиваю, расслабляюсь, забрасываю ногу на ногу.

— Мы уже посрались сегодня, хватит.

У Тима приподнимаются брови, он играет со мной, преувеличивая эмоции, я снова улыбаюсь и разглядываю красивое мужское лицо.

Кончики пальцев покалывает — зачем-то хочу потрогать. А еще жалею, что отказалась от вина, хотя и знаю, что поступила правильно.

— Действительно…

Нам приносят заказанный чай, мы наблюдаем за действиями официанта и молчим. Тим подзывает парня к себе и говорит что-то на ухо, тот слушает и кивает.

Улыбнувшись напоследок, снова выходит. Дальше музыка становится тише, меняется плейлист. Нам приносят какие-то пирожные и возле Тима кладут ключ.

Мой пульс ускоряется, кажется, что температура в комнате ползет вверх, но я не возмущаюсь и не протестую.

— Могу тебе отдать.

Тим берет его со стола крутит между пальцами, а я мотаю головой.

— Пусть лежит.

Оставляем на столе. Опция закрыть дверь будоражит. За закрытой можно будет всё.

— Ты постарался для Паши…

На упоминание имени моего мужа Татаров реагирует спокойно. Не рвет зрительный контакт и не злится. Я может придумываю, но максимум, который способна отметить — взгляд становится чуть жестче.

— Скорее для тебя. Лондон — это не тухлый Милан. Совсем другой ритм, тебе может понравиться. Блог там взлетит, пока муж будет… — Он делает паузу. Хочет, чтобы я спросила: трахать другую или других? Но я молчу. Он заканчивает: — Занят карьерой, ты будешь заниматься собой.

— Ты — мудак, Тим.

Я просто констатирую факт, Татаров улыбается широко и открыто.

Тянется к затылку, ерошит волосы. Они у него прямые. Темнее Пашиных и короче. Я почему-то думаю, что жестче. Сжимаю кулаки, потому что руки тянутся потрогать.

Когда возвращаемся взглядами друг другу в глаза, Тим выглядит совсем расслабленным и игривым, я осознаю, что тоже почти в норме. И почти обо всем забыла. Хороший плей-лист. Вполне допускаю, что личный.

— Твои многоходовки напрягают. — Бросаю еще одно обвинение, как теннисный мячик. Пока мы просто разминаемся, он точно отобьет.

— Отец отказал мне в праве увлекаться футболом, я увлекся шахматами.

Вместо новой пикировки прикусываю кончик языка. Кровь разгоняется по венам без алкоголя.

Не дождавшись следующего вопроса или претензии, Тим перебирает инициативу на себя:

— Делаешь людям добро и выслушаешь, что мудак. Справедливость где?

— Я подарю тебе три истории в своем блоге, если поклянешься жизнью, что сделал это не чтобы мы с Пашей точно оказались друг от друга подальше. Он же не откажется.

Молчание Тима слишком многозначительно. Он поглаживает пальцами ложечку, которая лежит на чайном блюдце, и с улыбкой смотрит мне в глаза.

Ухо клонится к плечу, глаза сужаются:

— Мне не страшно клясться жизнью. Я не суеверный.

— Но врать не хочешь.

— Тебе.

Продолжение диалога застревает в горле. Он раз за разом бьет по больному: создает видимость, что все исключения в его жизни только для меня.

— Когда ты в меня влюбился, Тим?

Я уже не сомневаюсь, что это именно так. Поэтому переспрашивать, правильно ли всё понимаю, смысла нет. Но хочу понимать еще лучше. Зачем? Не спрашивайте.

Татаров недолго думает, потом тяжело вздыхает. Он предпочел бы говорить о чем-то более важном. Например, когда там уже секс? Но приходится спускаться до моего уровня бессмысленного трусливого трепа.

— Постепенно. В тебе есть какая-то магия, Ник. Ты цепляешь. На крючок нарваться легко, спрыгнуть — нет. Ну и я — азартный, а ты меня морозишь…

Это звучит не слишком романтично, но сейчас я благодарна за правду. Молчу о том, что у меня… Как-то так же. С ним все происходит постепенно. И тоже заглочен крючок.

— Потому что я замужем.

Сама понимаю, что напоминать об этом сейчас неуместно, но делаю это. Тим хмыкает, указывает на глупость фразы одним только взглядом. Я злюсь и смущаюсь. Наверное, он прав. Пора прекращать везде совать между нами Пашу. Если бы я была такой уж верной — не сидела бы сейчас напротив и дыхание бы не сбивалось при взгляде на тот самый ключ.

— Кроме того, что я хочу тебя, Ника, я смотрю на вас со стороны. — Я не ожидала, но Тим начинает говорить первым. — Вы друг друга уже пережили. — Мужчина выносит вердикт, замечает, как я кривлюсь. — Не нравится слово «пережили»? Считай переросли.

— Шахматист, агент, семейный психолог, что еще?

— Трахаю хорошо.

Я хотела его унизить, в итоге же смущаюсь сама. Гашу порыв пожелать ему удачи в трахе всего, что движется, но не меня, встать и уйти. Зачем гашу? Потому что уходить я не собираюсь.

— Про хорошего агента я погорячилась. Хороший не вел бы себя так…

Тим снова вздыхает и трет лоб. Его взгляд становится предельно серьезным.

— Я не стремлюсь навредить Паше. — Странно, но я даже верю.

— А отбить жену — это не навредить?

— А ты уверена, что это пойдёт ему во вред?

Снова молчим. Он разрушает меня своими вопросами. Ответа у меня нет. Точнее я боюсь, что есть, и как минимум четверо человек его знают.

Тим недолго думает, потом встает.

Ведет пальцами по столешнице, двигая ключ. Я слежу за этим, как завороженная, но не протестую. И даже дурацкое «что ты делаешь?» оставляю при себе.

На краю столешницы придерживает пальцами, сжимает в кулаке, подходит к двери, защелкивает.

Оглядывается, а я чувствую себя пойманным зверьком. Сразу и страшно, и хочется узнать, что будет дальше.

Тим оборачивается, прячет руку с ключом в карман брюк и приближается. Я отмечаю, что он движется по-мужски гибко. Не суетится, не торопится, но если дернусь, все равно не убегу. Хотя я же на самом деле не собираюсь.

Он останавливается близко, я сглатываю, смотрю в раскрытую мужскую ладонь.

— Давай потанцуем с тобой, Билецкая.

Это звучит совсем не романтично. Как будто передо мной — мальчик из соседнего двора, изо всех сил старающийся казаться брутальным. Но не возникает желания ни высмеять, ни сходу отказать.

— С чего вдруг? — спрашиваю, как такая же идиотка-малолетка, у которой сердце вылетает, как хочется согласиться, но она же не давалка, должна быть гордой… Запрокидывая голову навстречу мужскому взгляду. Он возвышается и доминирует. А мне это нравится.

— Захотелось, тебе нет?

Пожимаю плечами. Нет, конечно. Пока не предложил — даже не думала. Не знала, что умеет.

— Согласишься — я расскажу тебе, как в двенадцать мне проломили череп. Постараешься — даже пощупать шрам дам.

Это так глупо и бессмысленно, что я улыбаюсь. Тим в ответ тоже.

— Точно дашь пощупать? — вкладываю свою руку в мужскую, он сжимает мою руку и рывком дергает. Дает слишком четко осознать: расслабленность притворная, на самом деле он очень собран. И я тоже.

Тим тянет меня в центр нашего личного кабинета, обнимает.

Хочется попросить потушить свет, но я сдерживаюсь.

Опускаю ладонь на плечо, стараюсь не сжимать, а он наоборот — давит на поясницу сильно, я даже прогибаюсь.

Его взгляд медленно съезжает, большой палец еле-ощутимо поглаживает моя ладонь, я понимаю, что свет гасить нельзя.

— А после аппендицита шрам видела когда-то? Тоже могу показать…

Тим сознательно шутит просто ужасно, я в ответ улыбаюсь.

Мы начинаем топтаться, я улыбаюсь шире.

— Всю жизнь мечтала… — Бурчу, хотя совсем не злюсь. Мужская рука немного съезжает, я торможу движение предостерегающим взглядом.

Знаю, что он делает, — прощупывает мои границы, но я и сама не в курсе, где они сейчас проходят. Понимаю одно: с ним они слишком быстро расширяются.

— Супер, у меня как раз в планах на этот квартал исполнить парочку мечт Ники Билецкой.