Глава 24

Возвращение в «семейное гнездышко Билецких» я оттягиваю, как могу.

Не потому, что занята. Нет. Я пытаюсь пережить собственный шок, привыкнуть к сочетанию отчаянья и гадливости.

Наверное, только проснувшись следующим утром в нашей с Пашей городской квартире, я окончательно осознала, насколько ужасно мы поступили со своей семьей. Мы ее просто предали. Она больше никогда не будет прежней.

На предложение Тимофея поскорей поставить точку в любых моих сомнениях (читай, переспать) я ответила отказом. И дело не столько в верности Паше, сколько в верности себе. Я не готова.

Из ресторана я поехала не домой и не к Татарову, а туда, где меня предавал муж. Не спрашивайте, что за мазохизм. Я сама не всегда понимаю, своими действиями пытаюсь запутать всё сильнее или разобраться.

В квартире было стерильно чисто, убрано, постель свежая. Ни инородных запахов, ни следов нахождения здесь посторонней женщины. Я с досадой даже подумала: вот бы и для брака существовал подобный клининг. В средствах мы с Пашей не стеснены, можем себе позволить. Но сами усилия прилагать, кажется, не способны или уже не мотивированы.

Мужу я написала только короткое: «останусь в городе». Сознательно не уточняла, где. Злилась, что не идет навстречу первым, не спешит мириться. Это же он — виноватый… А потом вспомнила, что я — не лучше, и в груди запекло. Стыдно перед ним, перед Тимом, перед родителями.

Прочитав Пашино: «в городе — это где?», вроде бы получила, что хотела — увидела, что он пока не равнодушен, а удовольствия ноль.

Сбросила ему наш адрес. Типа остроумно. Он прочитал и не ответил. Вряд ли заценил.

Я полночи крутилась, металась по постели и мыслями между мужем и не мужем. Не сравнивала, а страдала от обеих ситуаций. Тим знает, что в первую очередь я им пользуюсь, но это же не оправдывает мое скотство? А если он решит послать меня к черту, что это сделает со мной? Я привыкла. Я нуждаюсь. Я — сволочь, но он мне сейчас нужен, чтобы не сойти с ума.

А Паша… Что он делает, пока я — страшные глупости? Снова переписывается с ней? Или у него вольная на целую ночь и он не тратит время на трёп?

Я построила у себя в голове ладный образ жертвы, но этой ночью он для самой же разрушился. Мы с мужем одинаковые. Нам обоим нечем гордиться. И, пожалуй, если по-честному, обоим нечего друг другу вменить в вину, чтобы перебить собственную.

На протяжении следующего дня со мной на связь пытались выйти оба мужчины, но я обоих же поставила на паузу. Когда женщины устраивают день для себя, они имеют в виду явно что-то другое. Но мне не достались ни ноготочки, ни массаж, ни щебетание подружек. Только давящая звоном в ушах тишина, душевный паралич и ошалелый взгляд в ответ на любой шорох.

Домой я еду почти глухой ночью. Просто потому, что невозможно прятаться вечно.

Мне кажется, Паша при первом же взгляде всё поймет. С Тимофеем я делала всё сознательно, но это не значит, что быть уличенной мне не страшно.

Я не знаю, насколько сильно ему отзывается моя боль из-за его измен, но мне кажется, что боль в его глазах я просто не вынесу.

А еще я начинаю понимать, откуда в изменщиках столько щедрости. Мне тоже хочется искупить.

Подходя к дому, уже вижу, что в гостиной горит приглушенный свет. Это значит, что Паша дома и не спит.

По коже мурашки. Нам придется здороваться. Не получится прошмыгнуть в гостевую спальню, как хотелось.

Я дрожу внутри, пытаюсь победить в себе трусиху, поднимаясь на террасу и отмыкая двери.

Громко бью ключами о консоль. Громко разуваюсь.

Принюхиваюсь к себе, как будто на теле мог остаться запах Тима, его дурацкого кальяна, хотя я миллион раз терла кожу мочалкой и пенила волосы. То, что в кабинете казалось дико волнующим, сейчас — грязным и пошлым. Предательством.

Не знаю, как Пашка, но я явно не создана для измен. Привыкла быть чистенькой.

Сейчас саму от себя тошнит, мой максимум — хотя бы не отрицать реальность, я стараюсь ее принимать, проходя из холла в гостиную.

У мужа была возможность уйти наверх. Он ею не воспользовался.

Как я и думала, стоит мне увидеть Пашу — собственная реакция сбивает с ног. Я захлебываюсь в стыде, отвожу взгляд и бессознательно тянусь к горлу. Жму на кожу, чтобы не расплакаться. Мне плохо от мысли, что я — такое говно.

— Привет, — Паша здоровается, его взгляд блуждает по моему телу. Внешне он спокоен, что у него внутри — мне страшно узнать.

— Привет, — отвечаю сдавленно, смотря на журнальный столик перед диваном.

Он не тупит в телевизор, не гоняет в приставку. Не читает. Он просто меня ждет.

Он, бутылка самбуки и две стопки.

— Ника, — Паша зовет после мучительной молчаливой паузы. Я — послушная пристыженная собой же девочка, поэтому вскидываю на мужа взгляд.

— Я иду спать, — мой голос самой же кажется хрупким. На самом деле я имею в виду: «отпусти, пожалуйста», но по Пашиному лицу вижу — нет. Только и злиться не могу.

Мужья, компенсируя женам измены, тащат шикарные цветы. А как компенсируют жены? Спросить, может он хочет минет?

Мне кажется, что смотрю на мужа стеклянными глазами, он тоже проявляет минимум эмоций. Чуточку хмурится. Чуточку дерганный. Другая не заметила бы, но мы с ним — десять лет.

— Давай поговорим.

Решившись изменять, нужно быть куда смелее, я это понимаю. Но сегодня просто не могу. Мотаю головой, тянусь ко лбу и давлю пальцами.

— У меня очень болит голова, Паш. Я хочу выпить таблетку и лечь спать. Уверена, завтра мы точно так же…

— Правда или действие, Ник. Как мы любим…

Сознательно или нет, но Паша пронзает мое сердце иголкой. Время, когда мы любили играть в правду или действие, давно прошло. Тогда нам нечего было друг от друга скрывать. Тогда мы были настолько жадными, что хотели попробовать всё, нырнуть друг в друга как можно глубже. Сейчас мне страшно и спрашивать, и отвечать.

— Ты думаешь, это уместно? — я имитирую стандартный тон ледышки-Ники. Только взгляд ее из закромов достать не могу. Как может смотреть свысока на мужа женщина, слезшая с колен другого? Вы знаете? Я — нет.

Паша снова молчит, обеспечивая мне преждевременное изнашивание сердечной мышцы, потом вздыхает, упирается локтями в колени, немного горбится и произносит без обвинения, повернув голову, смотря в глаза:

— Мы с тобой по очереди ночуем в квартире, Ника…

— Ты первый это начал.

Я перебиваю, чтобы защититься, хотя и сама понимаю, что кто был первым — вообще неважно. Мы вдвоем стараемся.

— Хорошо, начал я, — Паша даже не пытается спорить. Я начинаю догадываться, что он дошел до той точки, до которой я себя еще нее догнала. — Но мы делаем это, чтобы дома не встречаться и в глаза друг другу не смотреть. Дальше некуда тянуть.

Смотреть ему в глаза я правда не выдерживаю.

Мой взгляд опускается обратно на столик.

Мы раньше так играли. Не часто, раз в полгода-год. Это всегда было интересно и остро. Только сейчас на столе вместо карточек с развязными экспериментами в сексе — бутылка крепкого алкоголя, который должен придать храбрости, развязать языки. Может еще смягчить удар, но в этом я не уверена. А в головах — вопросы, о которых во время прошлых игр я не подумала бы.

Когда-то я спросила у Паши, был ли в его жизни лучший секс, чем со мной. Он сказал, что нет. Интересно, если переспрошу — ответ изменится?

Я сама себя убиваю, понимаю это. И от предложения мужа я хочу отказаться, но это обеспечит нам еще пару недель агонии, мы больше не выдержим.

— Ник…

Паша зовет, но я не отзываюсь. Продолжаю смотреть на бутылку. Мне страшно до одури. Я сейчас как никогда ощущаю себя одинокой. Никто не подскажет, как повести себя правильно. Хочу вдруг оказаться маленькой девочкой. Не той, какой приходилось быть, с грузом ответственности за счастье всех вокруг на плечах. А обычной. Легкой. Ведомой. Просто девочкой. Но у меня нет такой опции.

Я задерживаю дыхание и делаю шаг к Паше.

Снимаю с плеча сумочку. Она опускается на один из пуфов красивого цвета. Если после сегодняшнего разговора мы решим полюбовно разводиться — я заберу их себе.

Думаю о чем-угодно, но не о предстоящем нам с Пашей пекле, подходя к мужу.

Он открывает бутылку и наливает две стопки. Сам остается сидеть, а мне протягивает. Чокаемся, быстро пьем. Сорокаградусная жидкость как будто сжигает горло, я даже кашляю.

— Давай поиграем.

Соглашаясь, вижу, как Паша сглатывает.

Ты тоже нервничаешь, родной?

Мне жаль нас. И ведь ты ещё не знаешь, что когда мы вскроем карты, я может сделаю тебе даже больнее.

— Правда или действие? — в ответ на Пашин вопрос я не колеблюсь:

— Действие. — Начать с правды мне не хватает смелости.

Он кивает, забирает из моих пальцев перевернутую пустую рюмку и ставит на стекло.

— Хочу тебя близко, Ника. Сядь мне на колени.

Я не думаю ослушаться. Согласилась же. Делаю шаг, останавливаюсь между столиком и мужем. Его ладони ложатся на мои бедра, он собирает гармошкой юбку-карандаш, чтобы мне было удобней. Я сажусь сверху. Наши лица — близко-близко. Не понимаю, как так, но страха больше нет. Я устраиваю руки на самых надежных, как мне раньше казалось, плечах. Мы смотрим друг другу в глаза. Готовимся сделать адски больно.

Паша гладит кожу на бедрах. Я настолько привыкла к его прикосновениям, что они ощущаются совсем иначе, чем касания Тима. Роднее. Менее остро, но как будто без них просто сдохну.

— Правда или действие? — Паша повторяет, видит, что я хмурюсь, и без вопроса поясняет:

— Два ты, два я.

Киваю, хотя можно было бы поспорить, но так, наверное, правда лучше. Хотя похуй, мы же всё равно быстро собьемся.

— Правда.

— Ты меня еще любишь, Ника? — Мы начинаем с самого простого и самого сложного. Мне сразу хочется просто заплакать. Я смотрю Паше в глаза, вижу там запредельное напряжение.

— Да. — Даже не представляешь, как сильно, и как из-за этого больно.

Паша несколько раз моргает и выдыхает, не в состоянии скрыть облегчения, но быстро возвращает самообладание. Ты думал, что уже нет? Может так мне было бы чуточку легче.

— Теперь я?

Муж кивает.

— Да, теперь ты.

Мне кажется, что время в комнате замирает. Я по глазам Паши вижу, что своим вопросом не удивлю. Наверное, только поэтому вот сейчас и решаюсь:

— Ты влюблялся в кого-то за время нашего брака?

Он не отводит взгляд. Не станет юлить и изворачиваться. У меня ускоряется сердце. Ловлю себя на трусливой мысли, что даже глазами просить его соврать уже поздно. Я делаю выдох, слышу:

— Да. — И не могу вдохнуть.

Я чувствовала это. Давно поняла. Но, как сейчас оказалось, до последнего надеялась на чудо, которое не случилось.

Мне нужно сохранить самообладание, поэтому я стараюсь высушить помимо воли выступившие слезы, сделать этот чертов новый вдох.

Грудная клетка болит так, как будто она набита миллионном острых осколков. Мне никогда раньше не было больней.

— Спроси, я люблю тебя или нет.

В ответ на Пашину просьбу я мотаю головой. Не спрошу. И взгляд пока не верну. Мне нужно собраться, может быть потом.

— Ник, спроси…

Я снова мотаю головой. Не могу. Он вздыхает, цедит: «с-ка».

— Это впервые или были еще?

Без взгляда в глаза я не пойму его полностью, только поэтому издеваюсь над собой же, заставляя вернуться к лицу предателя-мужа.

Я не ошиблась — ему плохо. Он даже как будто постарел.

А мне по-глупому хочется прижаться и расплакаться. Вырыдать без утайки всю свою адскую обиду. Сделать ему еще хуже своими слезами. Я еле держусь.

Паша хмурится. Я слышу короткое:

— Впервые.

Да, любимый. Доверия теперь — ноль. Я вполне допускаю, что это уже случалось.

Киваю, как будто веду тетрадочку учета его косяков и в ней одна влюбленность чем-то лучше, чем десяток.

— Это массажистка.

Я не спрашиваю, поэтому Паше даже не приходится отвечать. Он просто смотрит мне в глаза, и я читаю в них «да».

Накрывает злостью. Хочу ударить, наговорить ужасных гадостей, проклясть его и их союз, но я держусь.

Мои два вопроса исчерпаны, но он не помешает мне задать третий.

— Ты спишь с ней?

— Нет, Ника.

— А что было?

Паша молчит. Сжимает губы. Тянет. Ему не нравится мой мазохизм. А мне кажется, что я просто жить не смогу с недосказанностью, правда и с досказанностью не смогу.

— Разговоры. Поцелуи. Я ее трогал.

Не выдерживаю правды. Опускаю голову и смотрю вниз. Немного приоткрываю рот, чтобы дышать было легче. Паша не двигается, его ладони так и лежат у меня на бедрах.

Пережив новый удар, возвращаюсь глазами к мужу:

— Понравилось?

Он молчит. На сей раз не ответит. Да я и не жду.

Паша тянется за бутылкой и стопками. Прижимается для этого своим телом к моему. Моя дрожь усиливается. Если для вас это важно: знайте, во мне сейчас нет отвращения. Только отчаянье, страх и боль.

Он наливает, вставляет стопку в мою руку и я без просьб опрокидываю. Мне нужна анестезия для продолжения нашей увлекательной игры.

— Я вас видела…

Признаюсь до того, как мы продолжим. По реакции Паши вижу, что он удивлен. Муж глотает залпом.

Бутылка опускается на пол, а не стол. Пустые стопки ложатся боками на диван.

Он взглядом просит продолжиться, слов я не жду.

— Приехала мириться после того, как мы поссорились и ты решил ночевать в городе. Увидела, как ты ее провожал… Утром…

Паша закрывает глаза и длинно выдыхает. По его скулам проходят волны. Не знаю, из-за чего злится. Из-за того, что так проебался, или что так поступил. Но ему, наверное, теперь чуть-чуть понятней причина моего изменившегося поведения.

— Почему не подошла? — когда Паша спрашивает, его голос звучит очень спокойно. После того, как сделал настолько больно, боится напугать? Над этим даже можно было бы посмеяться, но мне совсем не смешно.

— Струсила.

Кивает. Верит. Знает, что я трусиха.

Тянется к моему лицу. Сначала я дергаюсь в сторону, он притормаживает движение. Потом все же настаивает — медленно приближается и касается. Гладит. А я закрываю глаза и всхлипываю — все же захлебываюсь.

— Тишшшшш… — Он успокаивает. Тянет ближе, обнимает. Я позволяю мужу поцеловать себя в висок.

Это ужасно, но он для меня — все еще самый родной человек. Я не могу по щелчку принять, что предатель, перед которым нельзя открывать слабости. Мне нужна поддержка, он ее дает.

— Мы не спали тогда. Она вляпалась по глупости в историю, я забрал. Я мудак, что привез к нам, но мы не спали.

— А трогать понравилось? Что именно делал? Разглядывал? Раздевал? Ласкал грудь? Внизу трогал? Она кончала? А сосала?

— Ника…

Меня несет. Сама знаю, что спрашивать об этом не нужно, но затормозить не могу. Это делает Паша.

Сжимает ладонями мое лицо и отстраняет. Держит, заставляя смотреть в глаза неотрывно. И сам смотрит.

Мы больнее друг другу не делали, но и честнее, наверное, тоже еще не были.

— Было намного меньше, чем ты представила. Я в твоих глазах уебок, но я не мог так с в… — Он чуть не говорит «вами», вроде бы вовремя одумывается, но у меня дыхание уже сбилось. — С тобой и с ней.

— А что в ней такого? Объясни…

— Твоя очередь.

— Объясни, потом моя. Когда это началось? Ты изначально мне врал?

— Нет. Началось постепенно. Нужно было тормозить раньше, я передержал. Зацепило. Мне нужен был человек, с которым можно разговаривать, не боясь на каком-то слове подорваться. Мне нужна была вера и поддержка. С ней мы друг друга понимаем. С тобой у нас перестало получаться.

Я сама понимаю, что он всего лишь отвечает на мой вопрос, а не обвиняет, но мой разум сейчас тонет в бездонной бочке обиды. До него не докричаться.

— Я тебя предупреждала, Паш… Блять, я тебя предупреждала…

Злюсь так сильно, что размахиваюсь и с силой бью ребром кулака в мужскую грудь. Осознаю свое абсолютное бессилие — я его могу ногами избить, это не изменит страшного: он не развлюбится. Это с нами уже произошло.

— Предупреждала.

Муж подтверждает как-то обреченно, я отворачиваюсь и закусываю губу от досады. Сейчас мне нужно встать с колен, пройти в нашу спальню, собрать его вещички и отправить к так вовремя подвернувшейся фанатке. Но я сижу. А Паша прощупывает границы, которых между нами как раз никогда и не было.

Отпускает щеки, гладит шею, потом плечи и спину, дышит ровно. Сглатывает раз за разом.

Я ненавижу себя, но сейчас мне кажется, что его нахождение рядом — залог хотя бы какого-то спокойствия, а если уйдет — я рассыплюсь.

— Правда или действие, Ник?

Паша возвращает меня в ебаную игру через несколько минут. Я и ее тоже ненавижу, но говорю:

— Действие.

— Не хочешь говорить?

Мотаю головой. Хочу мстить. Жестоко. Если он спросит вот сейчас — буду врать, чтобы сделать ему хуже, чем он сделал мне.

Паша тянется за бутылкой. Стопки уже не трогает. Протягивает мне, я беру в руки.

— Пей, Ник…

Это чистой воды читерство. Он играет в поддавки, придумав для меня слишком легкое задание, но я не против. Запрокидываю голову, прижимаю к губам бутылку. Если сравнивать с первым глотком — этот не кажется таким уж обжигающе огненным. Жидкость стекает по горлу, я делаю еще один.

— Поделись.

Опускаю голову, смотрю на мужа. Я знаю, что он имеет в виду не «дай бутылку». Еще я знаю, что на второе действие не соглашалась. И что просьба его после грязного признания — верх наглости. Но вместо того, чтобы послать нахуй, я набираю жидкость в рот. Самбука греется. Я тянусь к Паше, он навстречу.

Ее положено поджигать. Мы поджигаем друг другом.

Это самый наш горький поцелуй. Часть самбуки оказывается в нем, часть во мне, часть течет по подбородкам, мы глотаем.

Я делаю вид, что хочу отстраниться, но Паша не дает. А я извращенно наслаждаюсь тем, что пусть влюблен он в ту, но хочет — меня. Сильнее хочет. До смерти хочет. Мучается. Иначе мы бы вот так не сидели.

Его руки сжимают мои ягодицы. Паша тянет мое тело ближе к своему. Я скольжу по футболке на его груди, царапаю плечи, глажу шею, ныряю в волосы. Он стонет.

Толкается раз за разом языком в мой рот. Уже трахает. Я уже разрешаю. Предателю, да. В этом вся боль и вся острота.

Тоже тихонько стону и даже не стыдно.

Тим вчера начал с того, что расстегивал пуговицы. Паша сегодня тянет мою блузку из юбки и только потом берется за те самые пуговицы. Его ладонь ложится уже на голую грудную клетку, он гладит кожу на ребрах большим пальцем, не отрываясь от моих губ. И я не прошу оторваться. Он накрывает одно полушарие, ласкает его. Потом второе.

Я не могу отделаться от мысли, а что делал с ней.

— Она тоже на коленях у тебя сидела? — Спрашиваю, отстранившись. Мужская рука замирает.

— Я не сравнивал тебя с ней, Ника. Не знаю, как это объяснить, но чувства разные.

Не надо объяснять. Мне кажется, я знаю, как это. Только из-за этого не лучше.

Мы своими же руками сделали из своего идеального брака проходной двор. Переоценили себя. А теперь смотрим на осколки и страдаем. Здесь вообще есть, что клеить?

— Правда или действие? — Сама не знаю, зачем продолжаю этот фарс, но Паша мне подыгрывает. Даже если хотел действие, произносит:

— Правда.

— Почему ты с ней не переспал? Она же хотела, я уверена.

Паша снова сильно волнуется. Его челюсти сжимаются, он пытается подобрать слова так, чтобы соблюсти баланс наших с ней интересов. Мой муж — благородный говнюк.

— Я вспомнил о тебе.

— Успел забыть? — Не знаю, откуда на моих губах вдруг улыбка. Сейчас определенно не до смеха, но Паша кивает, задерживает взгляд внизу — на моем животе. А я даже ненавидеть сильнее его за это не могу. Я же тоже вчера почти забыла.

— Ты меня отталкиваешь, Ника… — Паша возвращается глазами к моему лицу. Он снова просто объясняет, и даже понимаю, что он прав, но как не слышать обвинение? — А к ней я тоже что-то чувствую…

— Так сильно, что даже трахнуть боишься. — Шепчу.

Он недолго думает, потом кивает:

— Так сильно, что даже трахнуть боюсь.

В этот момент во мне что-то умирает. Я не готова к такой правде. Я не готова к тому, что мой муж может быть для другой таким же, каким я его бесконечно сильно любила. Он никогда и никого не обидел. И даже меня — не со злости. Просто так получилось. Просто мы вдвоем до этого довели…

— В сексе я чувствую, что ты меня любишь, Ник. В жизни — нет.

Это настолько правдиво, что я даже херню сморозить в ответ не могу. Мне самой часто кажется, что только в сексе мы перестаем воевать и раскрываемся. Любим, а не уничтожаем.

Паша только наклоняется к полу, а я уже выставляю руку. Сжимаю стекло горлышка и делаю сразу три глотка. Сознание начинает плыть, анестезия работает прекрасно. Паша тоже пьет, но меньше. Отставив бутылку, кладет руки на мои бедра и стискивает их.

— Я тебя ненавижу… — Шиплю на выдохе. После этих слов становится легче. Паша кивает, тянется к моему лицу, прижимается к щеке:

— Знаю, малыш. Знаю. Правда или действие?

— Правда, — мне кажется, я готова.

Теперь страх вспыхивает уже в глазах мужа. Пришло мое время делать больно.

— Тот, кто прислал тебе букет… Он для тебя что-то значит или ты просто мстишь?

Он не верит в возможность услышать "ничего не значит". Он точно так же всё понимает.

— И значит, и мщу. Он — моя таблетка от тебя. Действенная.

Паша закрывает глаза. Мне становится физически больно — мужские пальцы сжимают кожу. Это то, чего ты хотела, Ник?

Не знаю. Но удовольствия — ноль.

Как издеваясь, на пуфе в моей сумке вибрирует телефон. Я поворачиваю голову и смотрю туда. Паша тоже. Это точно Тим. Если на следующем моем «действии» Паша попросит дать ему мобильный — все вскроется. Но я вспоминаю о другом, в другом же признаюсь:

— Я читала твою с ней переписку.

По взгляду вернувшихся ко мне глаз понимаю, что Паша удивлен. Он от меня такого не ожидал. Хмурится. Правда и я от себя не ожидала.

Удивительно, но я не вижу, чтобы он суетился. Наверное, это доказывает, что вот сейчас не врет. Знает, что там я прочитать больше, чем он говорит, не могла.

— Зачем ты варилась в этом всем, Ника? — Паша не обвиняет меня и не стыдит. Мне кажется, просто жалеет. Его реакция сильно резонирует с моей потребностью. Телефон только успокоился — и снова начинает жужжать. А я сижу на коленях у мужа. Мы вдвоем следим за тем, как мои глаза наполняются слезами.

— Потому что если бы сказала, что знаю… Это же конец…

Я не помню, чтобы хотя бы раз в жизни звучала вот так жалко, и была вот настолько ранимой. Я привыкла быть сильной и правильной. А правильные девочки не прощают измен.

Паша тоже к этому привык. А сейчас я возвращаюсь к той Нике, которую он видел десять лет назад — обнаженной до самой души. Только душа теперь другая.

— Иди ко мне, Ника моя…

Он дает мне то единственное, в чем я сейчас нуждаюсь: чтобы он пожалел. Мы оба виноваты, но сейчас я хочу чувствовать себя безвинно обиженной. Он дает это ощущение.

Давит на мой затылок, устраивает голову на своем плечу, гладит по спине, греет кожу дыханием.

— Я тоже боюсь нас потерять, малыш. Пиздец как боюсь тебя проебать. Я тебя почти не чувствую. Когда думаю об этом — всё немеет.

— А её? Чувствуешь?

Жму на плечи, отдаляюсь. Хочу услышать: «нет, даже если трамвай переедет — похую». Это детское желание. Глупое. И Паша его удовлетворить не сможет. Честный.

— Иногда кажется, что лучше, чем тебя. Из-за этого только хуже.

— Это всё, Паш? — я спрашиваю дрожащим голосом. Смотрю на мужа с надеждой.

Я выходила за него замуж, зная, что всю оставшуюся жизнь мой мир будет держаться на его плечах. Наверное, расслабилась слишком сильно. Убедила себя, что давно и успешно автономна. Но если его сейчас от меня отодрать, что останется? Целое или кровоточащий кусок?

— Мне страшно…

Я признаюсь, одновременно плачу и улыбаюсь. Паша сжимает щеки и тянет на себя.

Целует в губы. В подбородок. Немного поворачивает и в скулу.

— Мне тоже страшно. Пиздец как страшно… Особенно сегодня ночью было. Мне кажется, еще чуть-чуть и мы перестанем бороться. — Я чувствую то же самое. Обнимаю своего Пашку изо всех сил. Он в ответ тоже. Крепко-крепко. До хруста в ребрах. На пуфике по новому кругу вибрация. Пашка цедит:

— Да блять. Не до вас.

Чтобы отвлечь его, вернуть к себе, я подныриваю, ищу губы. Почти касаюсь, поднимаю взгляд к прозрачным голубым глазам. Я знаю, чего он хочет. Вот сейчас спрашиваю:

— Ты меня любишь?

— Да.

— Меньше, чем раньше?

— Нет. Мне кажется больше.

— Почему ты не спрашиваешь, спала я с ним или нет? — По гримассе на лице мужа я понимаю, что сейчас без ножа разрезаю. Ему бы снова потянуться за бутылкой, но он этого не делает. Бодает мой нос своим носом. Мой рот приоткрыт, он прикусывает нижнюю губу и тянет. Потом целует в подбородок. Ниже. Ниже. Я сжимаю волосы, Паша прижимается к шее и больно втягивает нежную кожу.

Отпустив, ведет языком по кругу, прижимается к ямке.

— Потому что после твоего ответа я сдохну.

Паша сгоняет расстегнутую блузку с моих плеч, я поддеваю его футболку — сдергивает. Разворачивает меня и я опускаюсь спиной на диван, обнимаю его крепко-крепко. Закрываю глаза, чувствую, как короткие, отчанные поцелуи ползут по телу.

Больше мы не говорим. В сексе мы чувствуем, что любим друг друга, я нам это позволяю.