Глава 26

У Паши в клубном контракте прописаны ограничения, нарушение которых влечет за собой серьезный штраф. Среди прочего моему мужу запрещен всяческий экстрим, который может закончиться травмами конечностей, а значит и временной потерей игрока для клуба.

Мы смеемся, что я замужем почти за Брюсом Ли. Только ноги моего мужа зарегистрированы не как смертельное оружие, а как охуенно ценный актив.

Многие футболисты на эти ограничения забивают. Пронесло — и хорошо. Но Паша обычно играет по правилам. Обычно — это почти всегда.

Мы с мужем ходим на терапию. Стараемся быть друг с другом честными. Заботиться и прощать.

Одна из рекомендаций психолога — прокачать командную работу. Мы делаем это, танцуя запрещенное Билецкому танго.

Это моя давняя подавленная мечта, ведь я всегда знала: мой Паша о другом. Но сейчас нам позволен честный риск. И мы рискуем.

Об этом не знает никто кроме нашего тренера. У меня и в мыслях нет снимать на телефон процесс тренировок, тем более, выкладывать на широкую аудиторию. Мы тратим свое время совсем не затем.

Стас — танцор-бальник — помогает нам лучше прочувствовать друг друга и сладить напрочь сбившиеся распорядки жизней.

Мы разделяем между собой два часа адских мук, выходим с тренировок мокрыми, злыми, с синяками и мечтами разъебать зал с зеркалами. Но еще мы выходим счастливыми, заряженными и близкими, как никогда.

Кроме прочего, у нас теперь есть новая общая тема, нас объединяет стыд за то, какие мы неуклюжие. И общая гордость: какие мы молодцы.

Я иногда шучу, что к пятнадцатилетию совместной жизни наше танго можно будет даже показать, Паша в ответ просто улыбается и целует меня в нос или лоб. Но я знаю, мы в голове повторяем одно и то же: дай бог. Боже, просто дай. Мы не хотим друг без друга.

Стыдно, но отказ Паши от контракта снял огромную долю моего напряжения. Его уступка оказалась максимально действенной.

Условие «отрезать» мы тоже исполнили. Как это сделал Паша — я не знаю, а у меня все было очень предсказуемо.

Татаров в тот вечер явно нервничал. Когда рискнула взять в руки телефон, «насладилась» и количеством пропущенных, и едким монологом в личке. Он не дурак: все понимает. Если я молчу — мы с Пашей миримся. Это его бесит, он пытается пошатнуть мою веру в брак сильнее. Но на сей раз я стабильна. Попросила не писать мне. Напечатала: «прости». Долго смотрела на отправленное следом: «то есть псинка больше не нужна?».

Это нечестно, я не хотела и не хочу осознавать себя настолько тварью, но получается, что да.

И он должен был предвидеть, что всё кончится именно так.

С Пашей новый разговор про отказ от сотрудничества с Татаровым я не заводила. Точно знаю, что Тимофей в нашей связи мужу не признается, а я дождусь хорошего момента. Сейчас это может только усугубить нашу ситуацию, а я слишком рада тому, что мы снова учимся быть друг для друга нормальными.

— Ты наглеешь, Билецкая, — Пашин голос зовет меня назад в реальность из полудремы. Я улыбаюсь, кокетливо мурлычу, но мотаю головой, сильнее вжимаясь затылком в подушку.

Это должно значить сразу и: «нет, не наглею», и «а ты продолжай».

Паша в шутку ругается сквозь зубы, но мой безмолвный приказ исполняет.

Разминает каждый уставший после очередной тренировки пальчик на правой ноге. Давит на подушечки, массирует ступню. Прорабатывает щиколотку, с нажимом движется по икрам, расслабляя мышцы.

Знаете, в чем шик замужества с футболистом? Он не только вынослив в сексе, но еще и охуенен в массаже ног. Хотя вполне допускаю, что такой только мой футболист.

Я лежу на нашей кровати, он — стоит на коленях сверху. Упирает мою стопу в голую грудь, берет в руки вторую.

Проработанная нога приятно гудит. А от мысли, что сейчас я получу еще пятнадцать минут дикого кайфа, волоски на руках поднимаются.

Это наша новая традиция: приезжаем домой, принимаем еще один душ и немного валяемся. Если мне удается уломать Пашу на массаж — это счастье.

Прохладный воздух пахнет земляничным массажным маслом. Звуки скольжения рук по моей коже кажутся очень эротичными. Скорее всего дальше мы займемся сексом. Я знаю это, но не тороплю.

Паша находит болевую точку. Я кривлюсь и дергаю ногу, он придерживает, давит сильнее.

— Терпи.

Муж приказывает, и я стараюсь. Я каждый день сейчас вновь открываю истины, которые просто успела подзабыть: он желает мне только добра. Всегда. В его действиях и словах нет смысла искать подвох и причину, почему бы не согласиться. Я так привыкла это делать, что приходится себя одергивать. Но результат слишком сладок, чтобы я хотя бы раз пожалела.

Паша заканчивает, сжимает обе мои щиколотки, заводит себе за спину и начинает клониться. Вот теперь я открываю глаза, встречаю с улыбкой. Матрас немного пружинит под шагами мужских рук, я тянусь своими к нему. Глажу руки и плечи, прошу не останавливаться. Отрываю голову от подушки, чтобы встретить губы губами.

Приоткрываю рот, Паша тормозит за несколько миллиметров. Мы играем, пошло дыша друг в друга. Улыбаемся. Я веду по его торсу, позволяя себе хищно выпустить ноготки, но прячу их, оттянув резинку боксеров и обхватив возбужденный член.

Веду по длине, высовываю кончик языка. Паша скользит по нему своим, ныряет между зубов. Меня это радует так сильно, как будто я девственница и любимый наконец-то трахнет.

Паша сдвигает мое белье, трет пальцами складки, просто проверяет готовность, а потом сбрасывает с члена руку, сдергивает с меня стринги, ложится сверху и толкается.

Трахаемся примитивно — в миссионерской, но чувственно и сладко. Тремся кожей о кожу, сбрасываем остаток одежды по ходу дела, постанываем.

За парочку движений до своего оргазма Паша перестает толкаться, достает член, снова на колени и водит по длине. Кончая, кривится, а я любуюсь. Пачкает спермой живот. Я смотрю, как у самой сокращаются мышцы и как вязкая субстанция блестит на коже.

Беру каплю на палец и тяну к губам.

«Пробую», а потом тяну «м-м-м»…

Вижу, что сразу и бешу, и радую.

А потом с удовольствием падаю на мужскую грудь, когда Паша плюхается рядом. Мы не брезгливые. Главное, чтобы не на покрывало, а так — чуть отдышимся и снова в душ.

Я обожаю слушать, как бьется сердце мужа, и думать, что это для меня. Мне кажется, что начинаю потихоньку засыпать. Этому способствует сам Паша — гладит меня по голове и перебирает волосы. Но заснуть я права не имею. Одна из важных задач Билецких — найти баланс между личными делами и семейными. У меня вечером еще один рабочий зум-звонок.

Чтобы взбодриться, меняю позу: переворачиваюсь и устраиваю ладони на голой мужской груди. Сверху — подбородок.

Паша снова кладет ладонь на мою голову и ведет по волосам. Я фанатею от его неутолимого желания меня касаться.

— Что? — Муж спрашивает, коротко дергая вверх подбородком. Сначала я мотаю головой и улыбаюсь, потому что на самом деле просто любуюсь, потом в голову приходит тема.

— Проблемы с тренером начались из-за травмы или было что-то еще?

Я по лицу Паши вижу, что разговаривать на эту тему он не очень хочет. Если откажется — я пойму. Но муж вздыхает, дважды бьется затылком о мягкую спинку нашей кровати, чуть-чуть сомневается, смотря перед собой, потом возвращает взгляд ко мне.

Я стараюсь в ответ смотреть так, чтобы читалось: я — твоя лучшая поддержка.

Жалею только о том, что так долго показательно забивала на его проблемы.

— Не только у семей бывает кризис, Ник. У нас с ним тоже. Мы вдвоем идем на принцип. Так не заработает…

— А в чем ваш принцип? — Очень не вовремя вспоминаю, что эти же слова я уже однажды слышала от Тима. Тогда он говорил, что если на тренера не надавит менеджмент клуба, в составе Паши не будет. Чтобы захотели надавить — с ним должна быть эта девочка.

Но он не с ней. И из клуба этим летом не уходит. Он выбирает меня, жертвуя как минимум полугодом своей короткой профессиональной жизни.

Мне так перед ним стыдно, что я вот сейчас осознаю окончательно: мы пройдем кризис и я забеременею. Чего бы мне это ни стоило. Я хочу ценить нашу семью так же сильно. Вкладывать в нее столько же. Мы пройдем свои медные трубы и окажемся во всем победителями.

— Он считает, что если бы я не ушел тогда — мы вместе довели бы меня до совершенства. А так… Свинтил, не посоветовавшись, сломался, приполз обратно. Михалыч два последних сезона выбивал себе хорошего полузащитника на мое место. Просто чтобы убрать меня. Наказать. Требовал, ему долго отказывали. Меня звали на разговор, просили включить мудрость, гибкость. Он — человек взрослый, сформировавшийся…

— А ты — молодой, должен прогнуться.

Меня дико возмущает позиция тренера и того самого менеджмента.

Паша же спокоен. Улыбается и тянется к моему виску. Заправляет волосы за ухо.

— Всем так было бы лучше. Я играл бы за свою нехуевую зарплату. Михалыч успокоился, молодежка растила бы мне на замену человека, которого не придется покупать. Да и я же не отбитый. Я пытался с ним поговорить. Он переходит черту. Я не считаю себя исключительно его заслугой.

Паша делает паузу, я не рискую тут же вставить свои пять копеек. Даже волоски поднимаются на загривке из-за прямого, твердого взгляда.

Мой Паша — лояльный человек, но его гибкость ограничивается возможностями стержня. Ломать себя он не позволит. Ни тренеру, ни мне.

Я почти уверена, что в нашем браке он достиг предела. В клубе — тоже. От меня ему сейчас как никогда нужна поддержка. Очень хочу ее дать.

— Ты и не являешься исключительно его заслугой.

Говорю тихо, Паша хмыкает. Я решаю довериться интуиции, жму на твердый живот, тянусь к его губам, в них произношу:

— Еще ты являешься чуть-чуть моей.

Целую уже улыбку. Чувствую звонкий шлепок по заднице. Знаю, что заслужила. Даже не пытаюсь возмущаться.

Паша перекатывается, оказывается сверху, я — под ним. Муж сжимает мое бедро, гладит, я забрасываю ногу на его поясницу.

Смотрим друг другу в глаза, продолжаем разговор.

— Главное не забыть. — Паша колет, мне становится тепло-тепло. Это круто, когда наши острые шутки не превращаются в раздутый на ровном месте скандал.

— Постарайся, пожалуйста.

Муж улыбается и уважительно кивает.

Я в ответ прыскаю и тянусь к губам, чтобы поцеловать. Делаем паузу на нежности, потом продолжаем:

— Весной ситуация накалилась. Михалыч решил, что его мнение недостаточно уважают. Не хотят покупать нужных ему людей? Окей, меня на поле все равно не будет. Это напряжение заебывает всех. Оно всем же не нужно. Наш конфликт вредит клубу. Со мной несколько раз говорили. Трубин сказал честно: он хотел бы меня сохранить, но если конфликт можно разрешить только уходом — отпустит.

Я дослушиваю с забившимся быстрее сердцем.

Трубин — это дядя его Анжелики. Скашиваю взгляд в сторону и стараюсь взять себя в руки.

Если вы думаете, что ревность можно отключить по щелчку — забудьте. С ней можно только работать. Боюсь, очень долго.

Я спрашиваю у себя же: какую роль в щедром предложении дяди сыграла она? А еще почему, раз она влюблена, его так и не поставили в основной состав? Это он приказал за себя не просить? Наверное…

От осознания, сколько между ними было того, о чем я не знаю, становится дурно. Начинает накатывать отчаянье.

Жмурюсь и силой возвращаю себя взглядом к Паше.

Он хмурый и внимательный. Возможно, ход моих мыслей слишком очевиден.

Сейчас мне нужна доза уверенности в наших силах.

— Поцелуй меня.

Муж тут же реагирует на просьбу. Прижимается к моим губам и не спешит отрываться. Меня немного отпускает, он это чувствует.

Проверяет мою готовность продолжить разговор, изучая лицо взглядом. Вслух ничего не говорит, но я знаю, что догадался.

— Трунин не из импульсивных. Пара сделок находится в работе. Вопрос в том, кого брать и за какие деньги. Можно троих помоложе и пробовать, можно одного с регалиями.

— Когда это решится?

— Это решается сейчас.

Киваю. Что-то мне подсказывает, Пашин тренер больше обрадовался новости о том, что сделка Татарова сорвалась, а не о том, что игрок, которого он хотел прогнуть, собирается уехать в один из лучших клубов мира.

На языке крутится опрометчивое предложение еще раз все переиграть, чтобы показать старому чсвшнику его место, но я молчу.

Если честно, очень страшно одним неосторожным движением нас доломать.

Мы думаем об одном. Приходим к одному же выводу.

Паша смаргивает, улыбается и целует меня в губы. Дальше скатывается, садится на угол кровати и берет в руки телефон. Ему уже несколько раз писали. Он игнорировал.

Каждый раз, когда при мне жужжит его телефон, я первым делом думаю о ней. Знаю, что безосновательно (Паша умеет обрывать), но с этим справляться еще не научилась.

— У нас в субботу всё в силе? — Муж спрашивает, повернув ко мне голову. Задерживается взглядом на моем задумчивом лице и ждет ответа. Я киваю.

— Да, всё в силе.

— Хорошо.

Возвращается к телефону и строчит. А я смотрю в его спину.

В эту субботу нас ждет серьезное испытание.

У Пашиного клуба — благотворительный матч со звездами соцсетей, стримингов и телевидения. После — афтепати. Мы могли бы слиться. Это вполне логично, присутствие там не является принудиловкой, но я решила, что прятаться от мира нет смысла. Будет сложно, но должны справиться.

Чем ближе день — тем сильнее я мандражирую, но Паше стараюсь не показывать.

Там будет она.

И там будет он.

— Я в душ.

— Ага, — Паша отвечает на автомате, он увлечен перепиской. А я соскакиваю с кровати и на цыпочках иду смывать с тела засохшую сперму.

Мне хватает нескольких минут, чтобы привести себя в порядок и вернуть самообладание.

Заматываюсь в полотенце, снова показываюсь в спальне.

Паша вскидывает взгляд от экрана на меня рефлекторно. Задерживается, выглядит сосредоточенным. Я знаю, что он думает о своем, а все равно слегка волнуюсь.

— Что у нас на вечер? — Паша спрашивает, я быстро успокаиваюсь.

— У меня длинный зум.

Не жду увидеть в нем раздражения моей занятостью. Так и есть. Паша просто кивает.

— Я поеду в Мандарин. Встречусь там… — Паша опускает голову и снова грузнет в каком-то диалоге.

Я не сдерживаюсь, с губ слетает:

— С кем?

Это ужасный вопрос, я сама себя за него ненавижу, но ответа очень жду.

Паша возвращается ко мне. Хмурится, наверное повторяя слова про себя. Потом хмурится сильнее, потому что не ослышался.

Вздыхает.

— Артур, Денис, Макар, Саша может…

Он начинает перечислять, меня обжигает стыдом. Напоминаю себе, что мы просто должны это пережить.

— Тим… — На этом имени как будто слетаю с горки в пропасть.

Чтобы муж встречался с ним я не хочу почти так же, как с Анжеликой, но заветировать не могу.

Поступаю, возможно, неправильно. Но я не хочу делать ему еще хуже, чем уже сделала.

— Хорошо, прости…

Подхожу, сжимаю щеки и тяну на себя. Целую в губы со всей любовью. Говорю глазами о доверии.

Наша пара немного напоминает мне сейчас детей на качели-балансире. Нам сложно держать равновесие, то и дело кто-то взлетает, что-то ухает. Мы собираемся с силами и ровняем.

— Веселись. Если освобожусь не поздно — позвоню тебе.

— Приезжай без звонка.

Улыбаюсь. Сейчас пошутить бы о том, что не хочу снимать шлюху с колен родного мужа, но шутка точно не зайдет.

— Договорились.

Отпускаю Пашу в душ, собираю наши разбросанные по постели вещи.

Складываю их, прислушиваюсь к шуму воды за спиной. У Пашки там что-то громко падает. Он ругается.

Я люблю своего мужа и наш спокойный быт без дурацких страстей.

И, конечно, я в жизни не поеду вечером в Мандарин.

***

Мы с Пашей проводим вечер порознь. Я с уверенностью могу сказать, что поработала на славу. Надеюсь, он на славу отдохнет.

Единственный минус: включиться в разговор на сто один процент у меня не получилось. Я зависла где-то на девяноста семи. Остальные четыре оставила на Мандарин.

Не могу совсем не волноваться при мысли, что Паша взаимодействует с Тимом не под моим контролем. Но и запретить взаимодействовать не могу.

Закончив зум, захлопываю крышку ноутбука и прислушиваюсь к тишине нашей с мужем спальни.

Успело потемнеть, я выключаю кольцевую лампу, смотрю на телефон, но одергиваю руку.

Видела, что Татаров что-то писал. В тот момент сердечко забилось, к щекам прилил жар. Чтобы не растеряться напрочь, я перевернула мобильный и вернулась к разговору. Но это не значит, что мне абсолютно всё равно.

И я даже не бешусь, что моя просьба больше не беспокоить была проигнорирована. Наивно было надеяться на то, что послушается.

Сгребаю мобильный, не проверяю сообщения, просто спускаюсь с ним на кухню.

Паша поужинает с парнями, а я себе делаю быстрый салат. Манго, авокадо, руккола, слабосоленый лосось и раскрошенная пальцами горгонзола.

Кручу тарелку, посыпаю миндальными хлопьями, выставляю свет, красиво фотографирую и тут же выставляю.

Тэгаю мужа, пишу мелким аккуратным шрифтом «Ужин ждет», хотя и знаю, что свои соцсети он не ведет, этим занимается специальный человек. Мой Паша вообще не о соцсетях, в отличие от…

Тим смотрит в числе первых. Ёрничаю про себя, что вряд ли так уж интересно шахматисту в компании футболистов.

Но быстро прикусываю язык и стараюсь отвлечься.

Я не должна к нему цепляться, следить, вообще думать.

Нам с Пашей нужна не показуха друг для друга, а реальные шаги навстречу.

Ем свой салат, параллельно выкладывая следующей историей рецепт. Многие просят.

Еще спрашивают, где Паша.

Кто-то глумится. Кто-то промахивается мимо лички подружек и отправляет полный злобы комментарий мне. Листаю выше рассказа о том, «как этой тупой твари достался такой мужик» и вижу, что раньше тупая тварь устраивала — на ее истории сыпались только огоньки и лица с сердечками вместо глаз.

Сейчас, когда нервы почти в норме, я могу реагировать на это спокойно. Но еще две недели назад, возможно, взорвалась бы.

Выдыхаю, откладываю телефон. Понимаю, что одиночество в нашем с Пашей доме меня не тяготит. Я привыкла часто оставаться одной. Но вот как подумаю, что он сюда больше не зайдет…

По спине мороз.

После ужина трачу время на себя. Устраиваю вечер домашнего спа. В ванной телефон тоже со мной, но я собираюсь реагировать только на звонки или сообщения от мужа. Их нет.

Убиваю на корню дурацкую идею создать левый аккаунт, зайти к Анжелике и посмотреть ее истории. Я вообще запретила себе акцентировать на ней хотя бы какое-то внимание.

Когда выхожу из ванной, на часах уже хорошо за полночь, я вкусно пахну шоколадом и ванилью, не могу перестать гладить идеальную нежную кожу.

Ложусь в кровать, постоянно проверяю, не обманываю ли себя в собственном спокойствии, но вроде бы нет. Паша — взрослый. Нагуляется — приедет. Нет никакого смысла сторожить.

Я просто печатаю мужу: «я ложусь спать, будь осторожен». Он читает сразу же, как будто ждал, отвечает: «ок, скоро буду выезжать».

Я почему-то улыбаюсь. В груди теплеет. Жду не дождусь, когда приедет и обнимет.

Выхожу в перечень диалогов и цепляюсь взглядом не за тот. Почему я просто его не заблокировала? А у Паши Анж в бане или он тоже надеется на собственные силы и ее понятливость?

Не знаю.

Возле фотографии Татарова горит зеленый кружочек. У меня тоже. И у Паши пока не пропал.

Затаиваю дыхание, захожу в диалог-запрещенку. Не читаю, а глотаю все слова скопом. Скопом же переживаю весь спектр эмоций.

Он изо всех сил пытается меня зацепить. Но действует не так, как хотел бы. У меня сердце кровью обливается. Вот бы он меня просто забыл.

Я очень не вовремя вспоминаю, что у меня до сих пор хранятся ключи от его квартиры. Их как можно скорее нужно отдать, я же туда не поеду.

Не знаю, что ответить на сообщения. Вздыхаю, выхожу, блокирую телефон и падаю на спину, чтобы пялиться в темный потолок.

Мне вроде бы спокойно, но сон не идет. Думаю: неужели мы с Пашей такие везунчики, что справимся быстро и минимально болезненно? Хотелось бы.

Проходит еще минут десять, мобильный на Пашиной подушке жужжит, я снова беру его в руки.

Не заходя в диалог с мужем читаю: «я еду», в диалоге с Татаровым какое-то фото. Захожу, открываю, сердце как будто взрывается.

Это скрин-шот диалога. Татаров и Лика. Весь гуманизм по отношению к Тиму моментально испаряется. Хочу придушить, но читаю внимательно.

Л: Здравствуйте, Тимофей, простите, что беспокою, но мне очень нужно знать: почему Павел отказался от контракта?

Т: Здравствуйте, Анжелика. Я агент Павла, мне известен результат, а разглашать мотивы — не в моей компетенции.

Л: Вы должны его уговорить. Он обязан играть. Он же умрет без футбола…

Т: Вы можете попросить уговорить Павла его жену. Уверен, она желает своему мужу только добра. Может ей виднее, чем нам с вами, и Павел давно мечтает тренировать детей.

— Уебок…

Не сдерживаюсь. Шиплю и сажусь в постели. Под громки, рваные вдохи строчу длинную тираду, даже не пытаясь успокоить сердце.

Он не погнушался окунуть меня в ушат стыда за себя и ненависти к этой девчушке. А еще отчаянья. Я уничтожаю Пашу? Я его правда уничтожаю?

Меня трясет, на глаза наворачиваются слезы, вся шелуха спокойствия слетает, потому что ему так захотелось.

Я пишу огромную простыню, но удаляю, дочитав до середины.

Отправляю просто: «Пошел нахуй». Блокирую безвозвратно. Завтра завезу ключи и оставлю на первом этаже у консьержа.

До Пашиного приезда я так и не засыпаю.

Вернувшись из клуба, он неторопливо занимается своими делами, а я молча мечтаю, как ляжет рядом. Мне нужно за него схватиться, теряю равновесие.

Под мужем пружинит кровать, он двигается ближе, я обезьянкой обвиваю его тело конечностями. Ищу губы и впечатываюсь. Он удивлен. Пытается понять. Пьян, но чуть-чуть. Обнимает крепко, тоже целует — в щеку. Остается к ней прижатым.

— Что случилось?

Я за шаг до того, чтобы вывалить честно. Но пугаюсь.

Больно от мысли, что она может любить моего мужа сильнее. Страшно от мысли, что с ним счастливее я, а вот ему лучше было бы с ней. Верность — далеко не всё, что нужно давать друг другу в браке. Я даю? Буду давать всегда?

— Мы всё делаем правильно? — мне кажется, что Паша ждал чего-то другого. Наверное, пострашнее. Потому что услышав — чуть медлит, но расслабляется. Я по звукам угадываю улыбку, по прикосновению — новый поцелуй на коже.

Как Паша кладет руку мне на затылок, давит, а потом вообще фиксирует подбородком. Я чувствую себя идеально — укутанной, под защитой.

— Да, Ник. Сейчас мы всё делаем правильно.

Думаю, что нужно записать на диктофон и переслушивать, когда снова накроет.