Глава 28

Слова Паши обрывают назревавший конфликт моментально. Мне бы восхититься своим мужем и успокоиться, но я наоборот волнуюсь еще сильнее.

О чем они говорили? О чем, мать твою, Тим говорил моему Паше?!

Мороз по коже. Гадливость к себе — на максимум.

Хуевая актриса-Билецкая продолжает вытаскивать для меня этот вечер. Но Билецкая-жена остается размазанной по блестящему паркету.

Когда к Паше подходит владелец клуба — тот самый дядюшка-Трунин — и просит разрешения украсть его на пару минут, я реагирую совсем не как на почти аналогичную просьбу Тима. Здесь всё прозрачно. Нам с Труниным нечего делить. Или есть? Черт, я запуталась…

Но Паше сейчас доверяю больше, чем себе, поэтому отпускаю. А сама… Подхожу к Татарову со спины. Касаюсь пиджака и жду, когда опустит взгляд.

Первый мой вывод: он взял себя в руки. Сейчас в выражении глаз, смотрящих на меня из-под приподнятых бровей, читается показательная прохладная ирония.

— Давай поговорим.

Собственная же просьба ломает язык, но мне нужно.

Тим держит интригу. Смотрит над моей головой. Ищет взглядом Пашу, сученыш. Только не найдет. Для разговора Трунин с Пашей ушли в кабинет.

Не обнаружив наблюдающего за нами Билецкого, Тим возвращается ко мне.

— А что скажет муж? Или тебя запрещено трогать только если сама не попросишь?

Меня трясет не только внутри, но и снаружи. Еще чуть-чуть и психану. Беру паузу для незаметного длинного выдоха.

— Я подожду тебя на балконе. Минуты через две, пожалуйста.

Разворачиваюсь и начинаю движение. Самой противно, но петляю, как заяц, чтобы мой маневр не был настолько уж очевидным для тех, кто решит понаблюдать.

Оказавшись наедине с собой, осознаю, что даже не решила, сколько буду ждать. Пять минут? Десять? Зачем, блять? Господи…

Мою внутреннюю истерику прерывает нажатие на ручку. Тим заходит. Я тянусь к замку и щелкаю.

Он снова говорит со мной выражением лица. Читаю: «да вы что… Какие меры осторожности…».

В ответ хочется рявкнуть: «пошел к черту», но держусь.

— Странно сначала блокировать, нахуй слать, потом ждать, что человек по первому же зову…

— Ну ты же по первому же зову…

Мало того, что на первом же предложении перебиваю, так еще и на слабо беру. Сейчас Тим спокойно может развернуться и уйти, но я уверена: до сих пор для него особенная. Еще не пережил. Это не тешит. Мне плохо.

Татаров хмыкает, смотрит вниз и в сторону, потом на меня.

— Так может это мы все из тебя такую суку и сделали?

Бьет вопросом в грудь. Конечно, нет. Я стала такой сама.

— Может. — Но Татарову не признаюсь. Корчу из себя неприступную королеву перед человеком, от прикосновений которого совсем недавно натурально текла. Мне сложно чувствовать себя более ничтожной, чем находясь рядом с мужем или Тимом.

— Что ты сказал Паше? — Чтобы не завязнуть в болоте самобичевания, задаю вопрос, ради которого выдернула. Тим усмехается.

— Почему у мужа не спросишь?

Потому что муж мне не скажет, мы оба это знаем. Он спасается не так, как я. Мне не хватает смелости на абсолютную честность.

— Что ты ему сказал, Тим? — Спрашиваю, понизив тон и сбавив обороты.

Больно от осознания, что мы друг друга чувствуем. Я вижу, как он тоже на пару градусов остывает.

Вздыхает, достает сигареты.

От предложения угостить отказываюсь, хоть и хочется.

Я ограничена во времени. Понятия не имею, сколько продлится Пашин разговор. Наш должен получиться короче.

Но Тима не тороплю. Он затягивается и выпускает дым вверх. Меня кроют флешбеки. Я помню ощущение, когда пальцами едешь по этой коже. Я помню его вкус и прикосновения. Блузка не пахла им и не могла. А вот я… Мне иногда кажется, запах в порах. Я его просто игнорирую.

Почему мы с Пашей поделили его «влюбленность» и мое «что-то значит»? В чем, блять, разница, если мы вчетвером страдаем?

— Успокойся, Билецкая. — Тим говорит с легкой издевкой. Делает паузу и проверяет, выдержу ли взгляд. Я выдерживаю. По рукам гуляют мурашки. Надеюсь, он их не увидит. — Про родинку под правой грудью я твоему мужу не сообщал. Уверен, он и без меня в курсе.

В щеки бьет жар. Я тоже помню родинку в ямке на шее под кадыком.

— В прошлый раз наш с тобой разговор получился продуктивным. В этот Билецкий запретил обсуждать с тобой трансфер. Обидно, правда?

Мне — нет. Стыдно так, что хочется вместе с балконом провалиться сквозь землю.

Мне надо пережить. Я недолго молчу.

— Дай сигарету, пожалуйста…

Прошу сдавленно, вытягивая навстречу ладонь. Тим исполняет просьбу с ухмылкой.

Я курила еще будучи подростком. Думала, сейчас затянусь слишком сильно и закашляюсь. Но нет.

Даже пристальный взгляд Татарова не мешает. Он, наверное, тоже думал, что придется спасать от удушья. Но я просто выпускаю дым, злясь, что это нихуя не помогает.

— То есть, помирились…

Тим заключает, я бросаю на него быстрый взгляд и снова куда-то вниз в черноту под балконом.

Да, и поначалу даже казалось, что мы — молодцы.

— Чего ты хочешь, Тим? Зачем ты меня мучаешь? Мне извиниться? Прости, что я тебя использовала.

Самой плохо от этих слов, но они нужны. Мой несостоявшийся любовник внешне остается все таким же, но мне кажется, он предпочел бы не слышать. Ведь если так — зачем продолжать за меня со мной бороться?

— То, чего я хочу, Билецкая, ты мне упрямо не даешь.

Я не знаю, что ответить. Молчу и смотрю в лицо.

Логично было бы добить: и не дам. Но я перестала быть такой категоричной.

Тушу сигарету и тянусь к застежке сумочки. Сердце бьется быстро. Волнение опять возрастает. Я должна это сделать. Это правильно.

Достаю связку, взвешиваю и протягиваю.

— Еще раз извини, Тимофей. И успокойся, пожалуйста. Ты заслуживаешь большего, чем подачки от жадной суки-Билецкой. Как видишь, мой блог врет.

Тим кривится, усмехаясь совсем не радостно. Взгляд опускается вниз. Он смотрит на ключи и не берет.

Меня снова кроет. Сказать честно? Страшно. Мне страшно напрочь сломаться.

Поэтому я делаю шаг сама, сильно сжимаю его руку, разворачиваю ладонью вверх и вкладываю. Сжимаю кулак, фиксирую.

Тим продолжает курить.

Я почему-то боюсь, что отступлю, он разожмет руку и связка вылетит со звоном. Этот звук доведет до истерики. Но я делаю это… И нет.

Рука остается в воздухе между нами. Тим подбрасывает, я задерживаю дыхание. Ловит и ловко прячет в карман.

Не погашенный окурок летит куда-то вниз.

— Ты знаешь, что чтобы довести до совершенства исполнение команд, хозяева собак долго учатся их правильно давать? Люди — придурки, решившие доверять придуманному для искусной лжи языку. Но язык тела — он всегда надежней. Животные полагаются на него.

Я не совсем понимаю, о чем он, но по коже снова мурашки.

— Я не даю команду, Тим. Я тебя прошу. Как человек человека.

Он хмыкает. Не верит. Мне больно, что я делаю ему так плохо. Хочу, чтобы он встретил кого-то в сто миллионов раз лучше. Билецкая — это просто плохая мечта.

— И Анж вам не жалко… А девка страдает…

Моя реакция на имя — моментальная. Злюсь и бросаю защищать свое.

— Хочешь — утешь. На нее же Паша тоже запал, а у вас, кажется, вкусы…

Договорить не рискую. Тим смотрит очевидно угрожающе. Боже, что я несу.

— Не смей трогать Пашу. Вредить ему. Возвышаться. — Возвращаю себя к теме, с которой начала. Требую, тыча в Тима пальцем.

У него на губах расцветает улыбка. Я молюсь, чтобы смолчал.

Но он, блять, не умеет.

— Вы так друг друга защищаете, как будто не левачите…

Бьет в центр моей не пережитой боли. В непонимание: мы с Пашей вообще нормальные?

— Мы не разведемся, Тим. Мы не разведемся, слышишь меня?

Говорю напоследок, убеждая себя же. Щелкаю замком и дергаю ручку.

Удивительно, ведь в помещении воздуха априори меньше, но полноценно вдохнуть удается только тут.

Давлю на грудь, прося сердце успокоиться. Ищу глазами Пашу.

Мне чертовски везет — он возвращается в зал с задержкой в пару минут и первым делом, конечно же, точно так же ищет меня.

Мы перепуганные и растерянные. Нам нужно изо всех сил друг за друга держаться.

Иду навстречу мужу, ускоряя шаг. Впечатываюсь телом в его тело, сминаю ткань пиджака пальцами. Слышу, как быстро бьется его сердце и понимаю: как мое.

Чувствую губы на виске. Жмурюсь сильнее. Я без него не проживу. Я разучилась.

— Все хорошо? — Паша спрашивает, задевая губами мой висок. Я киваю.

— А у тебя?

— По тебе соскучился.

— И я по тебе. Дико.

***

Мы проводим на мероприятии пять бесконечных часов. Возможность уехать вдвоем воспринимаем, как облегчение. Уже в машине признаемся друг другу, как сильно устали. Успокаиваемся и возвращаем свой баланс.

Обсуждаем вечер, задаем вопросы, чуточку шутим.

Я не спрашиваю, подходила ли к Паше Анжелика. Он — был ли там мой особенный.

Попав домой, не набрасываемся друг на друга в прихожей, как бывало иногда. Тянемся, но не за сексом, а за нежным долгим поцелуем, за поглаживаниями. За прозрачными взглядами друг другу в глаза. За словами: «я тебя люблю».

Паша первым идет в душ, а я задерживаюсь в гардеробной. Платье съезжает по телу к ногам, я переступаю. Вытаскиваю из прически самые болезненные шпильки. Разминаю шею и плечи.

Ставлю сумочку с пола на столик, открываю, чтобы достать вещи и положить на полку.

Но замираю, внезапно чувствую себя неуютно.

Тянусь внутрь пальцами, перебираю. Уши режет характерный звон.

Мы с Тимом на вечере больше не пересекались, но из своей сумочки я достаю ту самую связку ключей. Смотрю на нее, как завороженная. А успокоившееся было сердце снова щекочет гланды.

Ему посрать, что я решила выйти из игры.

Свою игру он продолжает.