Глава 30

«Вряд ли вы ни разу не слышали имён Вероники и Павла Билецких. Если бы в светском мире существовал ежегодный приз за идеальный образ семьи, именно эта скорее всего сезон за сезоном его получала. Но, как поделился с нами инсайдер, в образцовой семье Билецких достаточно тайн…».

Я бы хотела забыть эту цитату, как и десяток других, но они плотно запечатались на подкорке. Теперь же всплывают постоянно и в самый неподходящий момент.

Сегодняшний урок танго не задался. Мы с мужем поцапались на паркете. Макс прервал урок, не взял деньги и отправил домой, как нашкодивших школьников. Он всё понимает. Все, твою мать, всё понимают. А у нас с Пашей вместо привычного слаженного взаимодействия оттоптанные ноги, синяки на лодышках и испорченное настроение.

Хотя когда оно в последний раз было хорошим? Я знаю. Полторы недели назад. Пока я не проснулась и не узнала во второй раз в жизни, что «Нике Билецкой муж изменяет с командной массажисткой».

Сука. Хочу убивать.

Я знаю, кто это сделал. Я даже знаю, за что Тома меня так ненавидит. У нее ни черта не получается с раскруткой странички. Её муж ей несистематически изменяет, об этом давно и тихо поговариваюют, но Томе приходится прощать. Может Артур и сейчас весь в новых чувствах, вот её и кроет. Но его ненавидеть она права не имеет — слишком зависит. А вот нас с Пашей топить — пожалуйста…

Меня трясет, когда думаю о том, что она натворила. Но понимаю, что даже если оттаскаю её за патлы, ничего не поменяется.

Я превратилась в раскаленный нерв. Вся наша с Пашей работа — до одного места, все триггеры вернулись, став в сто раз более чувствительными. Меня взрывает от любого намека, слова, взгляда. Меня просто взрывает.

Моя страничка превратилась в натуральную помойку. Закрытые комментарии на последних постах не спасают. Я кожей чувствую всю ту грязь, которой меня обмазывают, рассматривая жизнь под микроскопом с новой линзой.

Люди ищут лицемерие в каждом моем слове, пытаются разобраться, когда у нас с Пашей начался разлад. Диагностируют брезгливость друг к другу по взглядам и поворотам головы.

Нихуя не угадывают, но их это не останавливает. Теперь моя публичная жизнь состоит из миллиона теорий людей, которые ни черта о нас не знают, но о жизни знают всё лучше всех.

«Всегда бросалось в глаза, что Билецкая — врушка, всё делает для картинки, а не от чистого сердца»

«Конечно, он тебе изменяет. Такие запросы… А дома, наверное, сплошные истерики. Нормальный мужик такого терпеть не будет. А ты еще и другим рассказываешь, как нужно себя ценить. Смешно»

«Паша, я желаю вам счастья с очаровательной милой девушкой, очень жаль, что жена не оценила вас по достоинству!»

«Вот что бывает, когда относишься к мужу, как к собаке. Команда «к ноге» перестает работать»

Я не захожу в приложение, чтобы не видеть этого. Я не выставляю историй. Только текстовое опровержение через несколько часов после выхода материала. Вся реклама на паузе. Иски об опровержении недостоверной информации уже в суде. Я просто не вывожу. Но всем похуй. Меня топят в затаенной за что-то ненависти.

Раньше мне везло, я никогда не становилась жертвой травли, но сейчас… Это она.

Машина Паши заезжает на территорию нашего дома. Муж останавливается под навесом, я молча выхожу и громко хлопаю дверью.

Мы последний час не разговаривали. Нам это перестало помогать. Впрочем, как и получаться. Мы снова срываемся. В последний раз на приеме у Натальи я раскричалась до хрипоты, встала и ушла.

Я знаю, что он не виноват в сливе. Но я не могу не винить его в том, что мне так плохо.

Иду к дому, не оглядываясь. Взлетаю по ступенькам, миную прихожую, подхожу к холодильнику и наливаю себе холодной-холодной воды. Это немного остужает мой внутренний проснувшийся вулкан, но я знаю, что ненадолго.

Паше лучше было бы пройти мимо, подняться на второй, первым в душ, но он тормозит на кухне. Меня сильнее потряхивает.

Там были фото. Они где-то обедали, их засняли. Паша клянется, что это было ещё до нашего честного разговора и без интимной подоплеки. Я даже верю, но мне всё равно адски обидно. Можно до бесконечности себя убеждать, что важно только сохранить наши чувства, но сейчас меня изнутри сжигает личное унижение.

Я не выдерживаю давления извне.

— Ник…

Паша окликает, я со стуком ставлю стакан на стол и движусь параллельно, но на расстоянии. Паша пытается ухватить за кисть, я отступаю и вот только сейчас смотрю коротко, предостерегающе.

— Мне надо по работе позвонить. — Это правда, но всё равно только повод. Мое искреннее желание сейчас: не работать, не налаживать коммуникацию с мужем, не спасать свой образ, а пропасть.

Он на фото смотрит на свою Анж и улыбается, склонив голову. Слушает, блять, внимательно.

Я не хотела этого видеть. Я еле пережила то, что застала возле квартиры. Я еле, блять, пережила…

— Прости меня.

Паша извиняется уже раз десятый, не меньше. Но знаете, что самое ужасное? Я понимаю, что не виноват. Что он старается. Но я не могу простить.

Смотрю в глаза пару секунд. Опускаю свои вниз. Пожимаю плечи.

— Давай недели две пропустим. Меня бесит танго.

На самом деле, меня бесит всё. Наш физический контакт. Наше несовпадение. Мои эмоции. Моя страничка. Моя жизнь. Иногда кажется, что я на грани.

— Всё успокоится, Ник…

Паша рискует и делает шаг ко мне. Я еле сдерживаюсь, чтобы не отпрянуть. Хочется ответить импульсивно: нихуя не успокоится. Нам всегда это будут вспоминать. На нас всегда теперь так будут смотреть. Я — навсегда преданная жена. Ты — блядун. Нравится?

Но я молчу. Потому что молчать — это теперь мое максимальное вложение в целостность нашей семьи.

— Ок.

Киваю, разворачиваюсь, чтобы все же уйти. Паша ловит за руку. Тянет назад. Он хочет меня растормошить. Ему кажется, что через следующий мой взрыв мы вернемся к тому же, к чему уже однажды пришли: спасению брака. Но я боюсь, что нет. Чем взрываться, мне лучше остыть. Правда я тоже не знаю, сколько это продлится.

Сопротивляясь, я пытаюсь выкрутить руку, а Паша придерживает.

Сдаюсь. Разворачиваюсь. Внутри все дрожит, я смотрю в голубые глаза.

У меня складывается очевидно ложное, но слишком красочное впечатление, что весь мир замер в ожидании, когда мы с Пашей скажем, что разводимся. Торопею от мысли: может и я замерла?

— Что? — Спрашиваю устало, на самом деле, прося не трогать, но Паша мою просьбу не исполняет.

— Мы не общаемся, Ник.

Я улыбаюсь с иронией, хотя это ни черта не смешно. Супер-новость. Спасибо. К какой из ран её приложить?

— Как же? Даже чтобы утешить ей не написал? Не набрал? Её же тоже обосрали. А тебе же за нее больно…

Я знаю, что манипулирую, но даже стыд испытать не могу. Он первый начал. Меня просто нужно было отпустить. Теперь же кажется, что если изобью Пашу словами — он сделает это скорее.

Муж хмурится, как бы подтверждая, что к такому развитию разговора не готовился.

Я тоже не готовилась, что нас сольют. По нам потопчутся.

— Сколько раз мне нужно извиниться, Ник? Что мне нужно сделать, скажи?

— Ничего.

Тут ничего не поможет. Мы отказали всем, кто предлагал нам бегать по эфирам и доказывать, что материал — вранье. Ограничились тем самым коротким постом на моей страничке и пресс-релизом от Пашиного консервативного сммщика. Мне кажется, что дальнейший попытки кого-то в чем-то убедить — верх убожества. Ну и у меня просто нет на это сил.

— Ты знаешь, что это неправда.

Знаю. Но…

— Ты хотел сказать пока неправда?

Пальцы Паши разжимаются. Он выдыхает усталость, злость, может даже тихое бешенство. А я в это время кручусь на каблуках и иду к двери.

Как гадко, боже. И не проходит.

В голове опять: «Инсайдер поделился, что проблемы у семьи Билецких начались давно. Вероника слишком сосредоточилась на развитии своего блога. Вероятно, роль сыграли возросшие заработки. Как часто бывает, финансовая независимость повышает требовательность. Бывшая журналистка малоизвестного журнала затмила своего мужа. Он, в свою очередь,…». Жмурюсь и мотаю головой из стороны в сторону. Грудную клетку разрывает обида на несправедливые обвинения. Не могу сдержаться, оглядываюсь.

Паша так и стоит посреди кухни. Смотрит в сторону. Его скулы напряжены. Челюсти сжаты. На виске — вздувшаяся венка.

Он поворачивает ко мне голову, но ничего не говорит. Зато говорю я:

— Если поедешь её утешать — то хотя бы сейчас веди себя осторожней, хорошо? — Взгляд мужа темнеет. Я его довожу. И себя довожу. — Потому что знаешь…

— Ник, стоп. — Паша очень разумно требует, но я игнорю.

— Мои леваки хотя бы не на виду.

Снова разворачиваюсь, делаю несколько шагов по коридору и подбитой птицей взлетаю по лестнице. В ушах шумит кровь и тихое, сказанное скорее всего даже не мне: «сука, по новой».

***

Я нервничаю так сильно, что перестала есть и спать. Просто не могу. Тело в постоянном тонусе. Я на пределе нон-стоп. Паша не ошибся, у нас всё по новой. У меня так точно.

Преследует ежесекундное ожидание получить настоящий физический удар. Паранойя доходит до мыслей, что на меня грохнется потолок, пусть и понятно, что этого не будет. Расслабиться не получается.

Это очень утомительное состояние. Я не уверена, что от него до белых мягких стен достаточно далеко. Но даже признаться кому-то в проблеме мне сложно. Ужасно, но я потеряла доверие ко всем. Весь мир сейчас мне кажется враждебным.

Я стараюсь побольше времени проводить наедине с собой. По возможности — в работе.

Сейчас паркуюсь у офиса, выхожу из своей машины-рыдалки и стучу каблуками ко входу в здание.

Сначала заворачиваю в расположенную тут же кондитерскую, чтобы взять себе бодрящий, но сейчас абсолютно безвкусный флэтуайт. Дальше — держа в руке горячий стаканчик — в сторону лифтов.

Мой мобильный начинает жужжать, я смотрю на экран и грязно ругаюсь. Тут же становится стыдно и от себя же гадко, потому что мои эмоции (злость и раздражение) — искренние, а вот адресат их не заслуживает.

Мне звонит свекровь — Пашина мама. Я ее люблю всем сердцем, но сейчас хочу, чтобы даже она меня не трогала.

В голове крутится: звоните, блять, сыну!

Но я беру.

— Алло, Никусь, привет, — в голосе Виктории я слышу жалость и сострадание. Эмоции, которые ненавижу почти так же сильно, как безосновательную адресованную мне злость. Это делает только хуже.

Я никому ничего не сделала. Только себе и Паше. Только нас это касается. Мы никого в третейские судьи и мирители не приглашали. Ни обгаживать, ни вместе клеить.

— Здравствуйте, Виктория Борисовна, — язык не поворачивается произнести «мама», — что-то срочное? Я в офис должна подняться, работы много…

Вру, как последняя сволочь. На самом деле, просто не хочу разговаривать, но свекрови в этом не признаюсь.

Она вздыхает, меня колотит с каждой секундой сильнее.

Смирившись, что трубку не брошу, отхожу от лифтов. Ставлю полный стаканчик на подоконник и ни черта не видя смотрю в окно.

Паша сказал, от нас скоро все отстанут. Я хочу понять, когда?

— Нет, малыш. Мы с папой просто волнуемся. Я звоню, чтобы еще раз сказать: мы ни во что не верим и всегда на вашей стороне.

Выть хочется. Я жмурюсь, запрокидываю голову и больно-больно закусываю губу. Мама мне сказала то же самое. И папа. И сестра. А я не хочу это слушать.

Вою внутрь. Усугубляю собственное состояние.

— Мы вам очень благодарны, Виктория Борисовна…

Что мне еще сказать? Понятия не имею.

В трубке небольшая пауза. Пашина мама чего-то ждет, а мне дать ей просто нечего.

— Как вы, Никуш?

Спросите у Паши.

— Потихоньку, спасибо.

— Паша говорил, выбираете, куда поехать. Уже придумали?

Спросите у Паши.

— Нет, еще в процессе. Может перенесем, много работы.

— Никуш… Можешь утолить мое любопытство?

— Конечно, — на самом деле, нет, но отказать я не могу.

— Про Лондон… Вы правда отказываетесь?

Замираю и долго молчу. Окатывает такой волной отчаянья и стыда, что я не вывожу.

Спросите, блять, у Паши!!!

Я за шаг до того, чтобы сорваться. Виктории Борисовне покажется, что моя истерика — на ровном месте. И отчасти она будет права. Но только этого для ощущения себя абсолютным дерьмом мне и не хватало. Спасибо за напоминание, что я пинаю за собственную уничтоженную гордость мужа, который ради меня от своих амбиций отказался.

— Переносим разговор, Виктория Борисовна. Мы с Пашей долго это обсуждали. Решили, что для нашей семьи так сейчас будет лучше.

Мне кажется, что, сформулировав так деликатно и лаконично, я покорила свой личный Эверест. Но свекровь не спешит тут же аплодировать моему достижению. Даже соглашаться, как всегда, не спешит.

А я, как последняя дура, вот сейчас догадываюсь, что настоящей целью звонка было это. Я — их любимая дочь ровно настолько, насколько делаю счастливым их сына. Они хотят, чтобы Паша поехал. Черт.

— Никуш, а может мы на следующих выходных все вместе соберемся и у бабушки ещё обсудим, хорошо? Юбилей у нее, помнишь?

По душе растекается болото.

Нет, не хорошо. Не трогайте меня, пожалуйста.

Делаю глубокий вдох. Кажется, что из последних сил и через адскую боль.

— Виктория Борисовна, я вам чуть позже перезвоню. Параллельный звонок. Очень важный.

Скидываю в пустоту. Конечно, никакого звонка не существует. Сердце вылетает. Руки дрожат. Если возьму сейчас свой кофе — расплескаю.

Я замерла за шаг до признания: мне нужны не разговоры, а хотя бы какая-то капельница. Но вселенная быстро реагировала на мои запросы раньше. Теперь всё изменилось. Я ей надоела.

Слышу тихое покашливание за спиной, оглядываюсь.

Даже не сразу верю своим глазам, а когда верю, хочется смеяться. Это слишком даже для меня.

Я или шла к лифтам настолько невнимательно, или Пашиной Лики тут еще не было, но сейчас она стоит на расстоянии пяти-шести шагов за моей спиной.

Выглядит решительным олененком. Смотрит так, что меня тошнит. Только не от нее, а от себя — она как будто сдохнуть готовится. И она, блять, готова сдохнуть, если ради него.

— Что ты тут забыла? — Я не делаю вид, что не знаю её. Эта наивная сучка каждый гребанный день смотрела мои истории. Эта наивная сучка разъебала мне семью. Сейчас молчите, что это сделала я. Просто, блять, молчите.

— Мы можем поговорить, Вероника?

Нет. Не можем.

Если существует в мире более напряженный человек, чем я, — это бедняка-Анжелика. Она бледная, очень собранная и до крайности отчаянная. Сложно было прийти, малышка? Боишься, в волосы вцеплюсь?

Зря. Но я получаю удовольствие, уничтожая твои нервы. Ты мои не пожалела.

— Если пришла шантажировать меня беременностью, можешь сразу нахер. Я знаю, что он тебя так и не трахнул.

Яркие зеленые глаза на секунду расширяются от шока, потом утыкаются в пол. По бледному лицу идут красные пятна. Тебе больно? Боже, супер.

— Нет. Я хотела о другом… — Анжелика берет себя в руки и снова поднимает взгляд. Мне кажется, я нахожу источник своей разрядки.

Ты сама пришла, девочка.

Ну что ж, давай поговорим. Только потом не плачь.

Хотя похуй. Можешь плакать.