Глава 31

Сейчас я ненавижу свой блог, потому что он доставляет только боль, но не пошутить хотя бы про себя по-злому тоже не могу. Если бы продолжала вести его, как раньше, на вечер у моей аудитории был бы откровенно топовый контент. Встреча футбольной жены и несостоявшейся любовницы за чашечкой чая. Ну заебись же, правда?

Пашина Анжелика сидит напротив меня в той же кофейне. Мы даже для виду что-то заказали, но обе не притронемся.

Я разглядываю ее, ощущая, как от груди по телу расходится анестетический холод. Ненависть ко всему миру собирается в одной точке, сосредотачивается на одном человеке. Я хочу уничтожить её. Мне кажется, этого будет достаточно. Я уже сейчас чувствую легкость в конечностях, которые все эти дни наливались свинцом.

А ещё я чувствую свое превосходство над девчушкой. Упиваюсь им. Не собираюсь вести разговор на равных. Хочу, чтобы ей было сложно. Плохо. Унизительно.

Мне ее не жалко.

— Мне не интересно сидеть и тобой любоваться, Анжелика.

Мой голос пропитан презрением. Им же лучится взгляд. Будь мне двадцать, и будь я в таких же условиях, наверное, язык бы узлом завязался — ни слова не смогла бы сказать. Но опять же… Комфорт этой дуры — последнее, что меня сейчас интересует.

По девчушке видно, что она настраивалась. И что я ей настрой сбила. Но что ж ты поделаешь? Уводить чужого мужика вообще сложно.

— Если смотреть ваш блог, может показаться, что вы — другая.

Первые же ее слова вызывают во мне слишком бурную реакцию. Совсем не такую, как мне хотелось бы. Защищаться должна она, а хочется мне. Взорваться. Разораться. Я выдыхаю и сдерживаюсь.

Да, детка. Если смотреть мой блог, может показаться, что тебя в нашей с Пашей жизни не было.

— Еще скажи, что ты — моя, а не Пашина давняя фанатка.

Всплеск храбрости в глазах девушки гаснет. Она опускает подбородок и прокручивает пальцами чашку. Видимо, ей нужно будет собираться для каждой фразы.

Ну и что же тут зацепило Пашу? Хотя черт… Я это вижу. Даже зубы поскалить не получится. Только в двадцать можно быть такой свежей, наивной, максималистичной и отчаянной. В тридцать — уже никак.

— Не фанатка, но мне нравился ваш блог. Я верила в то, что у вас с Павлом идеальная семья…

Меня кривит на моменте, когда она вслух произносит его имя. А держась за член тоже называла бы его «Павел»? Может еще и по отчеству? Ебаные ролевые игры с малолетками.

— Ты же не отсталая, чтобы верить в существование идеальных семей. У самой то…

Прохожусь взглядом по лицу. Отмечаю, что она напрягается сильнее, между светлых бровок две еле заметные складочки. Я могу пощадить, но не хочу.

— Вообще никакой. Сирота при дяде.

Знаю, что больно. Но мне — не лучше. У Анж сбивается дыхание, она снова смотрит в стол и сглатывает. Берет себя в руки, возвращается ко мне.

Не знает, что первый серьезный удар не доставил мне желаемого удовольствия.

— Вы обо мне узнавали? Приятно… — Девочка улыбается, как будто даже сглаживает. Я гашу желание вцепиться в волосы. Кажется, первый раунд закончился для меня констатацией собственного бессилия.

— Когда в штаны к твоему мужу полезут, можешь не узнавать…

Пожимаю плечами, парируя. Она закусывает губу и ненадолго отворачивается к окну.

У меня на кончике языка крутится идиотская тирада о том, как плохо уводить чужих мужей, но я молчу, потому что это будет звучать совсем бессмысленно. Об этом все вроде бы знают, но жены — по-прежнему не стены. Двигаются. Или обнаруживают в себе пробитые дыры. Как я.

— Я очень уважаю вашего мужа, Вероника. И люблю. — Анж возвращается взглядом ко мне. Я вижу, что она стала еще решительней. Это преодоление на каждом шагу, наверное, Пашу тоже зацепило. А меня от него воротит. Внутренняя дрожь выходит наружу. Я сжимаю под столом кулак.

— Мне зачем эта информация?

— Вам… — Она думает, потом улыбается и крутит головой. — Да, вы правы, незачем. Это моя проблема, вы тут ни при чем. Но вы же делаете ему плохо.

Анж замолкает, у меня внутри толчки на восемь балов. Я чувствую, как образовывается огромная трещина.

— Девочка… — Обращаюсь специально с презрением. Она его выдерживает. Это бесит ещё сильнее. Я не слепая, вижу разницу. Я ставлю свою гордость выше. Она — ею жертвует. Сука, неужели она правда лучше? — С чего ты взяла, что двадцатилетняя целка может рассказывать взрослому человеку, как ему себя вести?

Возраст — это самый уебищный аргумент, который может быть использован в споре. Я знаю. Я сама его ненавижу. Но сейчас использую, потому что что мне еще сказать?

На «целке» ее глаза опять расширяются. Я убеждаюсь, что угадала.

Однажды Паша уже «так сильно влюбился», что не побоялся трахнуть. Это была я. Во второй раз — нет.

Если она будет страдать, что это он мне рассказал… Я буду рада, пусть и ложь.

— Я смотрю со стороны…

— И ни черта не видишь.

Анж хочет ответить что-то тут же, но притормаживает. Я вижу, как сжимает губы и подбирает слова. Приняв решение — продолжает.

— Вы правы, Вероника. Я многого не знаю. Я уверена, что Павел не выбрал бы себе в жены плохого человека. Если он вас любит — вы этого заслуживаете, как никто. Это делает мне больно, но опять же… Это мои проблемы. Но вы же уничтожаете его…

Анж сильнее хмурится и смотрит мне в глаза. Я не хочу этого, но вот сейчас у самой в щеки бьет жар.

Надо встать и уйти. Сука, встать и уйти. Послать нахер. Назвать шлюхой. Пожелать подхватить что-то венерическое в постели с другим женатым и долго лечиться.

Но я сижу.

— Вы же лучше меня знаете, как для него важно играть… — Её тон меняется. Становится тише. Мне кажется, я чувствую в голосе слезы.

— А ты, я так понимаю, знаешь это лучше него…

Я могла бы гордиться своим колким ответом, но мне сейчас слишком плохо. Анж тихонько кашляет, мотает головой.

— Мне больно, что он собой жертвует…

— Черт, заткнись…

Шиплю и отворачиваюсь к окну. Она, как ни странно, слушается.

Я согласилась на разговор, чтобы сбросить все дерьмо, которое давит мне на плечи, ей на голову. А она только добавляет.

И кто из нас после этого дура? И кто из нас вот сейчас сволочь?

— Ты хоть сама понимаешь, что если бы Паша считал, что играть ему важнее чем…

Я не договариваю, потому что вот сейчас, вернувшись взглядом к ненавистному молоденькому личику, вижу на на пухлых губах улыбку. Она ироничная и быстро гаснет.

Анжелика опускает голову, а когда поднимает, взгляд ни чуть не младше моего. Ни чуть не тупее.

— Конечно, играть ему не важнее, Вероника. Но это же вы ставите его в условия необходимости выбирать. Это вам годами было всё равно, что с ним происходит. Он сам боролся со всем — с травмой. С предубеждением тренера. Он сам тянул на своих плечах свои сложности, вас в них не посвящая. Чтобы понимать это, не нужно иметь семи пядей во лбу. И даже общаться с ним особенно не нужно. Когда он говорит о вас — взгляд теплеет. Это больно, я не скрою. Но намного больнее за него. Потому что ради вас он готов отказаться от всего. И от себя тоже. А вы даже на сантиметр не готовы подвинуть свой комфорт.

— И именно поэтому ты решила подвинуть его за меня.

Анж неожиданно смеется, запрокинув голову. Опускает, я вижу в глазах слезы. Это разговор двух истеричек. Мне кажется, мы одинаково жалкие. И одинаково четко это понимаем.

— Да забудьте вы, господи… Он очень ясно дал мне понять — любит вас. Будет держаться. Ради вас сдохнет. От всего откажется. Но вы же даже не цените!!! Вы же воспринимаете как данность! Он должен играть, черт вас дери, Ника!

— Не ори.

Шиплю, Анж сбавляет обороты. Но только голосом, взгляд все так же горит. Руки на столешнице дрожат.

— Простите, Ника, но свою семью разрушали вы. День ото дня. А потом решили, что её нужно спасти. Но спасать должен он. За свой счет. Только за свой. Вы что-то поменяли? А готовы? Вы хотя бы на что-то готовы ради него пойти?

— Это не твое дело.

Она снова улыбается. А я чувствую себя уложенной на лопатки. Хотела поглумиться, Ника? Ты и тут себя переоценила, дура.

— Конечно, не мое. Я — тупая сирота и целка без опыта. Не думайте, что плохо вас слушала. А ещё я шлюха, потому что попыталась увести у вас мужа. И гордости у меня нет, потому что после того, как он мне не раз и не два сказал не лезть, все же полезла. Вы, конечно, другая. Вы — намного лучше. Только в чем он перед вами так виноват? Ему все в профессиональном мире говорят одно: подписывай. Его готов опустить мой дядя. Не потому, что я просила, а потому что Паша этого заслуживает. Но вам же всё равно. Вы же ни у кого даже не спросили, как будет лучше ему! Вам важно только как лучше будет вам! Вы — эгоистка, Ника…

Девочка заканчивает и замолкает. Дышит быстро и громко. Говорила от души, заплевав всю душу мне.

Я знаю, что вот сейчас можно броситься оправдываться. Я миллион раз это делала у себя в голове. Но это же не спасает. В слова облачено то, что я и сама понимаю. Ненавижу благородную суку еще больше. Сильнее, наверное, только себя.

Осознав, что ответа не будет, Анжелика отдаляется от стола и тянется к сумочке. Достает оттуда какую-то книжку и ведет по столу ко мне.

— Что это? — я спрашиваю, читая раз за разом название, но не имея возможности внятно сложить цепочку бессвязных, как кажется, слов. — Я не собираюсь брать от тебя барахло…

Бью словами и взглядом, она улыбается спокойно.

— Это хорошая книга, Ника. Автобиография одного футболиста. Он происходил из бедной семьи, благодаря счастливой случайности оказался в поле зрения выдающегося футбольного агента. Заиграл, подавал огромные надежды. В двадцать пять получил серьезную травму. Тогда медицина была намного слабее, он выбыл из игры. Дожил до сорока пяти. Умер из-за пристрастия к наркотикам. Уже тридцать лет считается одним из самых перспективных сбитых летчиков. Книга о нем не очень популярна, потому что он своего пика в карьере не достиг. Её покупают чаще из-за причин смерти. И вспомнили о нем тоже, когда умер. Но она дает многое понять. Там есть раздел о том, что он считал самой большой ошибкой в своей жизни: что не бросил мяч и не перепрыгнул тот подкат. Он пишет, что иногда кажется, лучше бы умер. — Анж замолкает и чего-то ждет. А я не могу пошевелиться. Ни запретить ей заниматься морализаторством, ни высмеять дурацкий рассказ. — Для них играть — очень важно. Не реализоваться — подобно смерти. Мне кажется, если вы почувствуете то же, что чувствовал он… Вы пересмотрите свое решение.

Внутри клокочет. Хочу отбросить книгу, но просто смотрю на неё.

Потом — в лицо дурочки-Анжелики. Вижу, как зеленые глаза наполняются слезами.

— А тебе-то что это даст? Думаешь, в Лондоне он пересмотрит свое отношение к тебе?

Взгляд опускается, я вижу, как по щеке скатывается слеза, но девушка ее быстро смахивает, снова улыбается и смотрит блестящим взглядом на меня.

— Я знаю, что он не пересмотрит. Но мне кажется, без настоящего футбола он просто умрет. А я хочу, чтобы жил.