Глава 32

Мне нужен детокс от Анж. Я ею наглоталась, теперь она меня медленно травит.

Я в жизни больше не смогу быть такой отчаянно бескорыстной. И сейчас я из-за этого в отчаянье.

И, если честно, посрать, что у меня есть на то основания. Что есть жизненный опыт, который не сотрешь ластиком. Это всё лирика. Важен исход. Она подходит Паше больше. Она любит его сильней.

Бросаю дурацкую идею с работой в офисе, снова сажусь в машину и еду. Но не домой. Не к мужу. Не за поддержкой того, с кем мы друг другу обещали стать раз и навсегда самым надежным в этом мире плечом, а по адресу, дорогу на который обещала себе навсегда забыть.

Достаю ключи из бардачка (дома хранить все это время мне было страшно). Прохожу мимо консьержа с видом не гостьи, а хозяйки. Сжимаю пальцами идиотский «подарок» от Анжелики.

Татарова в этой квартире нет. Приедет ли — я не знаю. Но уверена, что консьержу дано и хорошо оплачено поручение: когда странная дамочка явится — сообщить владельцу.

И странная дамочка явилась неожиданно даже для себя. Даже зарекшись, что больше никогда.

Я захожу внутрь, по-хозяйски же закрываю дверь и громко отбрасываю ключи на консоль. Творю дичь. Знаю. Но всё равно творю.

В ушах на повторе слова девицы. В груди саднит. О Паше думать больно. О нас — больно. О ней — страшно.

Если говорить с собой же честно, я давно не сомневалась, что он не влюбится в пустышку. Я и сама в двадцать не была легкомысленной идиоткой. Но то, что все мои сомнения живут в мыслях у неё, у Пашиной мамы, у Тима, у каждого из окружающих нас людей, меня просто прихлопывают.

Мне кажется, что хор голосов в голове скандирует: пус-ти! Пус-ти! Пуст-ти! А я держусь, как последняя мразь.

Разувшись, иду сразу в спальню, сажусь на кресло, подбираю ноги и открываю долбанную книгу на рандомной странице. Не спрашивайте, зачем мне это нужно. Я перестала понимать и себя, и этот мир.

Строчки плывут, я читаю одно и то же десять раз. Мне не интересно. Не понятно. Просто гадко. То и дело относит назад за столик в кафе. Наверное, нужно было устроить скандал, выцарапать глаза и получить удовольствие. Хотя кого я обманываю? Не сделала этого не потому, что не хотела, а потому, что не смогла.

Помучившись немного, отбрасываю книгу на журнальный столик, пялюсь на него долго, а потом иду к бару, чтобы нагло обокрасть Татарова на бутылку дорогого алкоголя.

Неся её назад, крепко сжимая горлышко и стекло стакана, я думаю, что и его видеть тоже не хочу. Возникает мысль вставить в одну из замочных скважин ключ, но я этого не делаю.

Плюхаюсь, наливаю, покачиваю стакан с красивой резьбой в пальцах и опрокидываю.

Поздравляю, Ника Билецкая, теперь ты официально алкоголична. Решаешь свои проблемы, запивая. Звучит как тост, скажите?

Но даже эта пиздец какая грустная ирония не влияет на исход. Выпив первый стакан, я наполняю еще раз.

Кручу, делаю два глотка, ставлю на стол и опять беру книгу, начинаю читать.

«В десять я понял, что футбол — моя причина жить. Но в двадцать пять мне казалось, что причина умереть тоже в нем…»

***

Когда в замочной скважине снова проворачивается ключ, я не удивляюсь.

Правда и книжку давно не читаю. Она лежит на столике, а я кручу в руках наполненный стакан. Жду… Не скажу вам, чего.

Это ебаный фарс. Чтобы понимать собственного мужа, мне не нужны автобиографии чужих людей. Только малолетняя идиотка могла вот так пытаться донести что-то жене. Хотя я была бы отбитой лгуньей (какой меня многие и считают), сказав, что она не достигла успеха.

Достигла. Я в ахуе от собственной дерьмовости.

Слышу, как Татаров заходит в квартиру.

Мне кажется, что ключи бросает так же громко, как сделала я. Это что? Знак, что я могу при желании успеть выпрыгнуть в окно?

Глупая шутка, но я улыбаюсь.

Прислушиваюсь к звукам в прихожей и не чувствую ни паники, ни угрызений совести. Я пообещала Паше, что разорву все контакты с человеком, ставшим таблеткой. Но после дозы его обезбола, мне нужно вколоть новую порцию личного яда.

Тим неспешно движется по коридору, а я не напрягаюсь ни от предстоящей встречи взглядов, ни от мысли, что придется разговаривать. Придется. Ну и что?

Он тормозит у арки в гостиную. Я ленюсь крикнуть: «меня там нет». Идет дальше, останавливается в дверях в свою спальню с кроватью-траходромом и несостоявшейся любовницей на кресле…

Я оглядываюсь, он смотрит на меня — серьезно и внимательно. Весь в глубоком синем. Верхняя пуговица льняной рубашки расстегнута. Рукава расслабленно закатаны. Рука в кармане. На смарт-часах то и дело вспыхивает экран. Я бесстыже спускаюсь по мужскому силуэту. Про себя комментирую, что ему очень красиво в этом цвете. Но вслух об этом тоже ленюсь сказать.

— Скольких ты трахал здесь за последние три месяца?

Он не обязан мне отвечать. Судя по взгляду — и не то, чтобы хочет. Очень сконцентрированный. Может ждал, что я снова буду глумиться? Даже через сторисы звать не пришлось. Сам пришел. Но мне по-прежнему больно, а не гордо от осознания, как глубоко он заглотил эту дурацкую опрометчиво заброшенную наживку.

Будь я воспитанной хуже, могла бы даже честно себе же сказать: хочу дать ему то, о чем просит. Не из жалости. Искренне. Но в моей системе координат это всё так же заход за сигнальные линии. Я их зачем-то продолжаю различать, пусть и цвет потускнел.

— Троих.

Тим отвечает, я откуда-то знаю, что честно. Сглатываю, прислушиваюсь к себе. Чувства совсем не те, что от слов Паши про неслучившуюся измену. Мой мир не рушится. Я даже не могу сказать, что мне неприятно. Только ревность все равно жжет.

— Представлял на их месте меня?

Спрашиваю, сузив глаза. Но на сей раз Тим честно уже не отвечает.

Долго и шумно выдыхает. Ерошит волосы на затылке. Отталкивается от дверного косяка и проходит внутрь спальни.

— Билецкая… — От того, как обращается ко мне по фамилии, кожу покалывает… Черт, я скучала. Мне кажется, он вот сейчас чуть-чуть прощает мне сцену с ключами. И даже нахуй не пошлет. И не предъявит, что пользуюсь им, когда самой хреново. Он всё это знает. Я с ним — не лучше, чем с Пашей. Но нам с ним можно. — Харэ бухать.

Тим сдергивает со стола бутылку. Сжимает горлышко уже в своих пальцах. Тормозит, смотрит на лежащую на столе книгу. Хмыкает, берет в руки и взвешивает. Потом смотрит на меня.

— Ты перепутала мой дом с библиотекой? — Спрашивает с подъебкой, а мне почему-то тепло. Это изба-ебальня, а не дом. Но всё равно…

— Ты читал?

Отвечать на его вопрос мне не нужно, Тим с ответом тоже не спешит. Крутит книгу в руках, потом отбрасывает. Делает шаг ко мне и выковыривает из задеревеневших пальцев стакан.

В очередной раз подтверждает свой статус хама, не знающего ограничений в общении со мной. Допивает без спросу.

Мне жалко, хоть в саму уже не вошло бы. Я и так пьяная. Но мне не полегчало.

— Я сам могу такую же написать.

Татаров комментирует с опозданием. Я слежу, как отходит и ставит бутылку со стаканом подальше от гостьи-пьянчужки. Оборачивается, я снова позволяю себе лишнего — проехаться взглядом по красивому, стройному телу шахматиста.

И он по мне. Голым, заброшенным на подлокотник кресла голеням, щиколоткам, ступням, снова выше…

Я не позволяю себе такого поведения в приличном обществе. Тим — это моя зона сплошных исключений.

Исследовав объекты своих интересов, мы находимся взглядами. Вдвоем чувствуем напряжение, вдвоем же сознательно не разряжаем его, но и усугублять не спешим.

Тим мог бы спросить: че приперлась. Я могла бы пошатываясь встать и уйти. Но мне плохо. Ему, наверное, тоже.

Он дает мне еще один шанс. Ваши ставки: последний?

Или тот, которым я воспользуюсь?

***

— По какому поводу визит, ваше величество? — В следующий раз тишину нарушает Тим.

А у меня губы кривятся в улыбке из-за обращения. Это почти так же издевательски-мило, как его «Билецкая». А десять лет назад я была Пашнина. Он знает? А вам я говорила?

— Ты забыл сказать ебанутое…

Шучу в ответ — над собой и чуточку над ним. Татаров хмыкает, опускает голову и качает ею. Вернувшись взглядом ко мне — снова серьезный.

— Ебанутое, не ебанутое, но другим мозг взрываешь знатно.

Сердце сжимается, пусть это и продолжение игры в перепалку. Мне тоже мозг взорвали. Только я еще не спросила, с твоей помощью или Анж сама додумалась. Спрошу. Чуть позже.

Снимаю ноги с подлокотника и опускаю на пол. Забрасываю одну на другую. Когда смотрю на Татарова — отмечаю, что он внимательно следит за каждым моим движением.

Он влюбился в образ идеальной Ники из соцсетей. Не так, как Паша — в когда-то по-настоящему образцовую, покладистую девочку, которая выросла и стала сучкой. Но когда эту сучку увидел Тим… Он же не испугался. И меняться не просит.

Я четко вижу легкий путь: всё сломать, жахнуть себе передоз анестезии. Сделать Паше очень больно. Успокоить себя тем, что так нам обоим будет лучше. Даже не обоим — так будет лучше четверым и всему миру. Но на это надо решиться. Стать предательницей после того, как так долго чувствовала последствия неслучившегося предательства на себе.

— О чем задумалась? — из вызванного собственными мыслями оцепенения в реальность меня возвращает вопрос Тима.

Я поворачиваю к нему голову, потому что до этого смотрела на свои колени, пытаюсь собраться…

— Ты же соврал мне тогда. Паша с массажисткой мне не изменял.

Немного щурюсь и внимательно смотрю в лицо. Ни один мускул не дергается. Тим остается таким же показательно спокойным. Только по прошествии пары секунд поднимается уголок губ. Не потому, что прорвалось. Всё под его контролем.

Отрицать не бросится. Объясняться тоже.

Он не жалеет, что нарушает правила. Умудряется делать это так, что и не особо-то обвинишь.

— А ты мне верила?

Не киваю. Снова думаю. Я просто искала подтверждения. Мне просто надо было уйти поглубже в обиду и боль. Может я мазохиста? Это бы все объясняло.

— А что ты о них знал? — В ответ Тим вздыхает.

— Мне надоело говорить о них. — Тон в сочетании со взглядом заставляют не настаивать. Реально надоело. И я надоела. Или почти.

Киваю со вздохом, смотрю на стол, тянусь к ненужной мне книжке и беру в руки. Тим действительно спокойно мог бы написать такую же. Многие могли бы. Несостоявшаяся футбольная карьера — это же не обязательно приговор. Если человек сильный — он находит себе применение. Слабак спивается, скалывается, ноет.

Мой муж — не слабак. Ему не нужна защита этой девочки. Но её слова все равно делают больно. Перекладывают груз его решения (как нравилось думать мне) на мои плечи. Я не хочу его нести.

Тим тоже не слабак. Он вон как справился…

— Знаешь, кто мне книжку подогнал?

Он не выражает особого интереса. Смотрит напряженно и хмуро. Я улыбаюсь.

— Пашина Анж.

На упоминание ее имени тоже не реагирует. Ему правда настолько похуй? Я ему завидую.

И благодарна, что не запрещает продолжать говорить.

— Подкараулила меня. Позвала на разговор. Я повелась. Думала, отпизжу хотя бы словесно. В итоге она отпиздила меня. Смешно, правда?

Выражение на лице Тима вообще не меняется. Это даже как-то обидно. Я тут шучу, а он не реагирует.

Когда охваты упадут до полного нуля, в стендап не пойду. Не моё.

Вздыхаю, неаккуратно отбрасываю книгу. Она скользит по стеклу и падает на пол. Жалко? Немного. В детстве во мне воспитали слишком много уважения ко всему: к людям, к чувствам, к предметам.

Только родителям это ломать свою жизнь и строить новую не мешало. А мне — очень.

— Ты к статье отношение имеешь? — Спрашиваю, опять поворачивая голову к Тиму. Ответ считываю сразу. Это даже не о распознании знаков, подаваемых телом. Это об улавливании исходящих от человека волн. Волны Тима я ловлю.

— Нет. Но спасибо, что ты обо мне такого низкого мнения…

Сначала улыбаюсь, потом даже чуточку смеюсь. Смотрю на Тима, мой взгляд излучает смешинки, но мы оба знаем — через секунду глаза могут точно так же быстро наполниться слезами.

— Не ниже, чем о себе. Я запуталась, ты же видишь…

— Вижу.

В голосе мужчины нет жалости, но я чувствую ее к себе.

Тим стоит на расстоянии и не спешит приближаться. Я еле-еле гашу порыв попросить подойти. И обнять.

— Я знаю, кто это сделал. Не ты и не Анж. Она вообще… Бесяче светлый человек, мне кажется…

Выталкиваю из себя с ненавистью, а повернув голову вижу улыбку уже на губах Тима.

Он вздыхает. Трет подбородок, задевая щетину. У меня снова пальцы чешутся. Сжимаю в кулак.

Он видит, зрачки расширяются, я судорожно разжимаю. Встречаемся взглядами. Градус выше. Начинает искрить.

— Сколько сейчас терапевты берут? Евро сто за сеанс?

Он ёрничает, а мне так нравится…

Наталье мы платим именно столько, но легче мне становится во время разговоров с ним. Жаль, что не после.

Я знаю, что делаю глупость, но меня тянет. Поднимаюсь без его шага навстречу или даже призыва, сама подхожу, касаюсь синего льна рубашки. Мне даже руку у него на плече устроить сложно. Это непростительное нарушение моего же обещания.

Порядочная жена протестует. Любящая тоже. Уставшая — давит ладонью вниз. Немного сжимает.

Взгляд дергается к мощной шее, когда Тим сглатывает.

Под ускорившийся сердечный ритм я тянусь к коже губами. Не могу к лицу, а тронуть хочу. Тим сильнее напрягается. Я закрываю глаза и касаюсь. Странно, но молния не бьет с неба и не отбрасывает нас друг от друга уже трупами. Мы выжили. И будем жить.

Глажу твердое плечо через ткань. Прижимаюсь губами уже к подбородку.

Тим отмирает. Его рука ложится на мою талию и сдавливает. Он заставляет меня сделать шаг ближе.

Поддевает подбородок, я запрокидываю голову…

— Ты хочешь остаться в своей голове лучше Паши. Я готов дать тебе такую возможность.

От степени благородства его предложения меня могло бы пронять до костей, но горькую улыбку вызывает другое: он искренне не верит, что наш развод — не дело времени. Мы можем с ним спорить до хрипоты, но Татаров просто дождется. Может быть из собственного опыта он уже посчитал, сколько нам осталось ходов до мата.

— Спасибо, это очень великодушно…

Я прячу иронию под вежливостью. Поднимаюсь на носочки, отчаянно тянусь ко рту.

Поцелуй не случается, потому что мы замираем чуть раньше. Приоткрываем губы. Медлим…

Тим резким движением подхватывает меня под бедра, подсаживает на подоконник, сдвигая моей задницей бутылку.

Я чувствую пальцы на блузке. Он начинает расстегивать пуговицы, сам припадает ртом к моей шее.

Я запрокидываю голову, стискиваю пальцами деревянный борт, закрываю глаза.

— Как ты любишь? — Вопрос слышу через секунду после того, как перестаю ощущать его губы на коже. Тим гладит мой уже голый живот и смотрит в лицо. Я открываю глаза, хоть и не хочу, черт.

Из меня сочится яд:

— Ты спрашиваешь, как делал Паша? — я не знаю, что делаю. То ли отталкиваю, то ли провоцирую.

Я правда хотела бы остаться в своей голове лучше Паши. Но это невозможно, потому что я — намного хуже. Я — причина всех окруживших нас бед.

Тим подается своим лицом к моему, я просто жду, готовлюсь все позволить.

Стираю ластиком стопы. Посрать, что написаны ручкой. Я рву бумагу.

— Мне похуй, как делал Паша, Ник. — Он шепчет в губы, называет меня по имени. В его глазах я больше не Билецкая. От его горящей ладони по моей коже множеством струек бежит тепло. — Я спрашиваю, как делать мне.

— По-своему.