Глава 34

Детокс — это сложно. Если вы думали, что все проблемы нашей с Пашей семьи решатся по взмаху волшебной палочки — зря.

Я продолжаю чувствовать неуверенность. Пытаюсь сблизиться с мужем в миллионный раз. Довериться. Пытаюсь забыть, что я — предательница. Но может именно в этом проблема: забыть не получается.

А ко всем сложностям добавляется еще и ломка. Исключить из своей повестки внешний мир я смогла, но спрыгнуть с планеты в невесомость — нет. Меня пугает перспектива возвращения. Часто кажется, что когда оно случится — станет еще хуже.

Но ладно. Это лирика. А сейчас я делаю всё, чтобы возвращаться было не так страшно.

Мы с Пашей заказали тур — летим на Азоры. Давно мечтали, но всё не получалось. Самые фотогеничные в мире острова посреди Атлантического океана будут отсняты на телефоны только для нас двоих и, может быть, родителей. Никакой аудитории, кучи огоньков и ответов на вопросы, как лучше добраться и что посмотреть. Воспоминания оттуда будут только нашими. Подписчиков и фанов в свой отпуск не берем.

Мы с мужем мечтаем, как будем гулять среди гортензий. Я шучу, что Билецкий возьмет на себя не только наши рюкзаки, но и меня, потому что в горы карабкаться я не готова, особенно с учетом того, что охваты мне это не повысит.

Гуглим, бросаем друг другу ссылки, заказываем полет на параплане и лодку, чтобы посмотреть на китов. Много обсуждаем.

Мне это нравится, но я чувствую… Мне кажется, что имитируем. А может имитирую только я.

Мы с Пашей вернулись к танго. Снова получается.

К нам вернулся секс — кончаем. У меня бегают мурашки по коже от комплиментов мужем, которые он шепчет, входя в меня членом.

Я вижу в его глазах любовь. Свои отвожу далеко не всегда. Только не могу сказать, что с каждым днем всё реже. Нет. Бывает по-всякому.

Мне лучше, чем было раньше, но вообще не идеально. Об этом я пока никому не говорю.

На следующей неделе нас ждет давно запланированная поездка к Пашиной бабушке. Там будет сложно. Надеюсь, справимся. А пока проводим вдвоем один из почти безупречных вечеров.

Наталья продолжает советовать нам увеличивать поле совместных занятий. Мы стараемся, как скатившиеся к двойкам отличники.

В жизни не готовили вдвоем ужин, а теперь — вуаля! Луковый суп. Тар-тар из говядины. Нисуаз. Тартифлет.

Мы столько не съедим. Да и не то, чтобы настолько любим французскую кухню, но профессионал говорит, что нам это нужно. Мы делаем вид, что увлечены. Или я делаю вид.

Паша стоит у кухонной поверхности чуть ли не впервые на моей памяти. В его руках нож, он с одинаковыми интервалами и звуками врезается лезвием в каменную доску.

Муж нарезает лук тонкими слайсами.

Я в это время мою помидоры с огурцами для салата.

Когда разбираешь рецепты высокой кухни на молекулы, оказывается, что не такие уж они замысловатые. Совсем не обязательно сложные. А если присмотреться — так и вовсе могут показаться далекими от идеального. Прямо, как люди и семьи.

Ох… Снова мысли не туда. Тревожность никак не отпускает.

Я не сказала Паше ни про Анж, ни про Тима. Впрочем, как и он не сказал мне обо всем том давлении, которое переживает сам.

Я не думаю, что ему перестали звонить, спрашивать, убеждать. Что закончились шуточки Артура. Что остальные футболисты отличаются особенной деликатностью.

Всё по-прежнему: его карьера идет по пизде во имя спасения нашей семьи.

Помидор черри выскальзывает из моих пальцев и бьется о дно раковины. Я дергаюсь. Паша поворачивает ко мне голову и задерживает руку с ножом на весу.

— Всё хорошо? — Спрашивает, смотря на меня внимательно. Я киваю с улыбкой. Не очень, но я дала себе месяц, чтобы перестать делать вид и прийти к честному ответу: «да».

В голове проскальзывает мысль: а может и он притворяется?

Всё тело слабеет. Я успеваю забросить помидоры в подготовленное сито, упираюсь руками в столешницу. Смотрю куда-то под верхний кухонный шкафчик на одну из розеток, медленно возвращая самообладание.

Паша снова стучит ножом, но теперь этот звук раздражает. Он ускоряется…

Отталкиваюсь от поверхности, иду к красиво сервированному для романтического ужина столу-острову, сама беру в руки бутылку вина и обновляю свой бокал. Пашин стоит почти не тронутым. Ему — буквально пару капель. Себе — прилично.

Ведь что это за совместная кулинария без легкого тумана в голове и виноградного привкуса во рту?

Только знаете, в чем жуть? Я позволяю себе полбутылочки почти каждый вечер. И не говорите мне, что это норма. Для меня — нет. Кто-то курит, я, кажется, начинаю запивать.

Паша оглядывается, я улыбаюсь ему, поднося к губам бокал. Делаю маленький глоточек и перекатываю жидкость на языке. Вкусно. Только горько. Сильно горько.

Паша отворачивается, я пью быстро и жадно. Опустошаю.

Ставлю на стол, доливаю еще. Беру два бокала и несу назад.

Подойдя к мужу, протягиваю ему. Он смотрит мне в лицо, улыбается, потом взгляд опускается на бокал, который я покачиваю.

По глазам читаю, что он хочет. Убеждаю себя, что мне это тоже нравится. Набираю вино в рот из его бокала, встаю на носочки, приоткрываю губы и выталкиваю нагревшуюся жидкость в мужской рот.

Пашка пьет, я глажу по непослушным кудряшкам.

Меня бросает из желания вцепиться и никогда не отпускать до оттолкнуть, сказав какую-то неуместную гадость.

Я списываю на ПМС, но это не только он. Я всё так же нестабильна.

— Что с луком дальше?

Паша спрашивает через несколько секунд, дорезав. Я беру в руки его телефон, открываю рецепт и в миллионный раз читаю. Ко всем своим бедам я ещё и информацию стала усваивать просто ужасно. Концентрация — никакая. Пропорции и последовательность элементарных действий просто не держатся в голове. Может у меня Альцгеймера? Отсюда всё?

Тогда ещё хуже. Паша не просто ради меня убил свою карьеру. Ему ещё и утки из-под меня придется выносить. Какой пиздец.

Тянусь за бокалом. Пью, читая с выражением:

— В большой кастрюле на среднем огне нагреть сливочное масло, добавить лук и готовить, помешивая, десять минут или пока лук не станет золотисто-коричневым.

— Ага, понял…

Паша кивает, смотрит на варочную поверхность. Я по взгляду вижу, что думает, справится или нет. Но я уверена, что справится. Улыбаюсь. Внутри теплеет.

Меня продолжает качать — то попустит, то скрутит в узел вместе со всеми мышцами и нервными окончаниями. Сейчас, под расслабляющим градусом, должно начать отпускать.

Но развитие событий идет не по плану.

Пашкин телефон в моих пальцах вибрирует. Сверху мелькает шторка. Я читаю быстрее, чем успеваю себе запретить.

«Я могу тебя набрать?»

Конечно, блять, нет.

Говорю про себя, а сама нажимаю на сообщение.

Меня забрасывает в диалог, в котором я уже бывала. На фотографии в маленьком кружочке знакомая мне Анж. Бокал в моих пальцах покачивается. Чтобы не расплескать, я его ставлю и разворачиваюсь к кухонной поверхности задницей, ею же упираюсь о столешницу.

— Сливочное масло в холодильнике брать или ты уже доставала?

— В холодильнике.

Смотрю Паше в спину, когда муж идет к холодильнику, а потом на экран. Листаю. Мне должно быть стыдно за то, что позволяю себе, но последние несколько месяцев напрочь стерли во мне представления о норме взаимоотношений с мужем.

Он не забросил девицу в бан. Мы об этом и не договаривались, но это все равно удар. Даже с учетом того, что я понимаю: мои попытки отрезать Тима так жестко — следствие моей же слабости. Потому что без этого он не послушает. Да и я не смогу.

Паша, кажется, может. Он не открывал, не читал, сейчас читаю я.

Девочка там, наверное, с ума сходит от осознания — пробила толстый слой льда. Не подозревает, что просто вскрыла тонкую еле успевшую нарасти корку моего.

Она пытается до него достучаться. А разъебывает двери ко мне.

Паша возвращается, просит подвинуться, я это делаю, продолжая читать.

Он настолько в нас уверен, что спокойно дал мне в руки свой телефон. Он и сейчас не подозревает, что я читаю совсем не о луковом супе.

Муж включает одну из варочных зон. Бросает несколько кусочков сливочного масла в кастрюлю. Когда та начинает потрескивать — чеснок…

Я долистываю до времен, где еще были его ответы. Становится плохо. Как будто туда же возвращает и меня.

Телефон — на блок и откладываю.

Тянусь за бокалом мужа и пью, уже не скрываясь.

— Ник…

Паша окликает, немного хмурится. Не знает, что у меня так разболелось внутри, что просто не вывожу иначе.

— Очень жарко… Не могу напиться…

Возвращаю в нашу жизнь будничную ложь. Паша мне не верит, но кивает.

Мы продолжаем имитировать.

Я беру доску поменьше, нож, овощи. Начинаю нарезать.

Стоило бы быть очень внимательной, чтобы не порезаться, но у меня перед глазами бегают строчки.

Как там Алиса говорила: мы навязываем свои страхи другим людям, называя их заботой?

А я вообще забочусь о Паше или только о себе?

Пальцы дрожат сильнее, я откладываю нож и тянусь за ножкой бокала. Чувствую, как на мою ладонь ложится ладонь мужа. Он давит, останавливая. Поворачиваю голову, смотрю.

— Ник, прекрати. Хочешь пить — пей воду.

Его голос становится тверже. Это уже не просьба. Я немного колеблюсь. Прикусываю язык, готовлюсь принять его требование и пойти на попятную, когда стол начинает дрожать от вибрации.

На экран Пашиного мобильного мы смотрим синхронно. Одновременно видим имя. Паша отпускает меня, сначала жмет на кнопку уменьшения громкости, потом переворачивает.

Из притворно уютной атмосфера на кухне становится напряженной. Зато, сука, искренней. Даже как-то легче.

Мы молчим. Паша хмурится, трет лоб. Я знаю, что делает: пытается вспомнить, что за алгоритм действий я надиктовала до звонка. Ему сложно. Наверное, теперь думает, нахуя позвонила.

Хотя не так. «Нахуя позвонила» — думаю я. А он — «зачем».

Мой муж берет себя в руки. Вспоминает. Быстро возвращается к имитации нормальности.

Лук с треском плюхается в перегретое масло. Паша берет лопатку, чтобы помешивать.

— Почему не заблокировал?

Это мог бы быть идеальный момент, чтобы подтвердить нашу стойкость и непоколебимость наших намерений. Но блять… А какого хера я тогда моталась к Тиму? Какого хера он сейчас за нее переживает? Нам не всё равно. К сожалению, далеко не всё равно.

Паша медлит с ответом, я же сильнее завожусь.

Сама придумываю много натянутых за уши, невероятно обидных для меня вариантов.

Ночами перечитывает. Издалека смотрит. Анонимные букеты отправляет.

Черт. Вот черт.

Где пробка, чтобы заткнуть этот поток?

— Не по-человечески…

Я знаю, что он имеет в виду. Будь я трезвой — в первую очередь эмоционально — согласилась бы.

Но я пьяна. Мне плохо. Я ради него с Татаровым не раз и не два вела себя «не по-человечески». Да и с ним я тоже говно-человек.

Как будто издеваясь, телефон опять начинает жужжать. На него смотрю я. Паша — нет. И не тянется, чтобы снова сделать вид, что звонка не существует.

Видимо, на сей раз я должна просто его игнорировать.

Грустно, что когда для мира закрываешь все двери, сука-реальность лезет в форточку. Но Алисе я все равно благодарна. Она хотела, как лучше. Просто не всегда получается.

— Ну чего ты… — Вжимаюсь в столешницу бедром и поворачиваюсь к мужу, складывая руки на груди. — Возьми…

После кивка на злосчастный телефон мой взгляд спускается с напрягшегося лица Паши до сжатых на бортах столешницы пальцев. Возвращается к лицу.

Пашка сглатывает, я чувствую себя хищницей, поймавшей в силки добычу. Во мне — дикий азарт. Наверное, Татаров всё же прав. Люди — звери. Без эмоций, на инстинктах жить намного проще.

— Прекрати, Ник.

На просьбу-приказ я реагирую улыбкой. Телефон замолкает и тут же опять начинает разрываться. Это смешит сильнее. Внутри откуда-то берется невероятная легкость.

За телефоном тянусь я. Беру в руки и взвешиваю.

Звонок несостоявшейся любовницы во время вашей с мужем попытки сладить командную работу окончательно — это же величайшая трагедия, да? Вам так кажется?

Так вот… Херня. Это весело!

— Почему не хочешь взять? Давай на громкую… Вдруг она снова в какую-то хуйню вляпалась. Ты её спасешь, потом отлижешь…

— Что в мозгу должно быть, чтоб такое нести?

Паша огрызается очень быстро. Мне кажется, наши мыльные пузыри уверенности в браке лопаются одновременно. Это потому, что он точно так же варился в сомнениях? Или я просто ебанула сильно по самолюбию и уважению к ней?

Не знаю.

Но Паша тянется за своим телефоном, я не отдаю.

Веду себя, как истеричка.

Размахиваюсь и бью о пол. Он выложен плиткой под дерево, поэтому без шансов. Вместе с громким ударом звонок прекращается.

Аж выдыхаю…

Тяжело дышу и смотрю на Пашу. Он — на меня. Челюсти сжаты. В глазах — злость, усталость. В голове, уверена, куча матов.

Мне так и хочется крикнуть в лицо: да не будь ты таким спокойным! Заебало!!! Мы — ублюдки!

Но вместо этого я беру в руки бутылку и швыряю следом.

Какое, блять, облегчение.

Дальше — бокалы.

Дальше — доску.

— Ника…

Паша окликает, отпрыгивая, когда с плиты слетает кастрюля.

Я смотрю на него и улыбаюсь.

Разворачиваюсь, движусь по кухне к декоративному шкафчику со стеклянными дверками и мягкой подсветкой. Он весь уставлен бокалами, которые я выбирала долго и щепетильно. Чтобы для каждого напитка — свой набор. Чтобы на его фоне — красивые истории. Короче, херня для херни.

Берусь за угол и толкаю. Такого звона вы в жизни никогда не слышали, ручаюсь.

Стою над осколками, сначала смотрю, а потом захожусь смехом.

Приседаю. Беру в руки чудом уцелевший бокал и швыряю.

— Вероника, блять… Ника…

Паша вот сейчас отмирает и идет на меня. Опускается за спиной, сжимает локти. Хочет меня поднять и чтобы не занималась чушней, но я хочу чушни.

Вырываюсь с пыхтением, ищу, что бы ещё разбить.

— Ник, пожалуйста…

Мне даже голос его слышать сейчас сложно.

Веду себя неадекватно, но адекватности во мне не осталось.

Изворачиваюсь, толкаю Пашу в плечо.

Муж опускается на пол, а вот я встаю.

Смотрю на него сверху вниз, пячусь. Он удивлен до предела. В ахуе от меня. Я тоже в ахуе. Но нормально у нас уже не будет.

— Что «пожалуйста»? Что, блять, «пожалуйста»?

Подхожу к столешнице.

Мы с Пашей — два дебила. Засервировали стол прежде, чем всё приготовить.

Я тяну за красивый тканевый раннер, сдергивая вместе с ним с камня тарелки, приборы, высокие свечи…

Смеюсь, а потом смахиваю слезы, потому что даже от этого перестаю чувствовать облегчение.

Будучи стабильной и трезвой я ненавидела женские истерики. Паша всегда гордился моим хладнокровием и вроде как мужским складом ума, но сейчас его не осталось.

— Остановись, Ника. Ты слышишь? Остановись, прошу…

Уверена, внутри у Паши творится то же, что и у меня. Но он держится. Он — сильный. Всё у него будет хорошо, я знаю.

Это меня жизнь победила.

— Не могу…

Признаюсь сипло, смотря на мужа.

Он ступает по осколкам ко мне, я выставляю руку.

— Не надо.

Чувствую, как ладонь печет его пристальный взгляд. У самой дыхание, как у спринтера. Всё, что я ему приношу, — это боль. Он и сейчас пятки осколками режет из-за жены-дуры, делая ненужный шаг ей навстречу.

— Я так больше не могу…

Моя рука опускается. Пашин взгляд наоборот поднимается к лицу. Он смотрит очень сосредоточенно. Уже знает, что услышит. Только не всё.

Блять, он знает даже не всё…

— Я так больше не могу, Паш. Я в нас не верю…

Шепчу. Он сглатывает. Не хочу знать, он уже тоже или ещё нет. Оба варианта просто ужасны.

Дело изначально было не в открытых дверях и не в забытых форточках. Сломалось внутри. Сломалось во мне.

— Я постоянно думаю, когда ты окончательно выберешь её…

Говорю ещё тише, не читаю в глазах мужа ничего. Не понимаю — разучилась или спасаю так остатки себя? Но мне очевидно: он выберет. Я бы выбрала…

— У тебя кровь, Ник… Давай обработаю…

Паша делает худшее из возможного: притворяется, что не услышал. Я жмурюсь и мотаю головой. Мы раз за разом оттягиваем неизбежное. Клеим то, что нужно было сорвать, как пластырь.

Иногда семьи не справляются. Так бывает. Мы пробовали. Или врали друг другу, что пробовали.

Я понятия не имею, где там у меня кровь. Обрабатывать не нужно. Нужно послушать.

Паше хватает выдержки, чтобы не трогать, не получив моего согласие.

Когда я открываю глаза — он стоит на том же расстоянии. Смотрит цепко и с опаской. За меня боится. А может всё еще боится потерять.

Я не знаю, но сама уже не боюсь. Окончательно устала.

— У меня был срыв, Паш…

То ли говорю, то ли каркаю. Не ясно. Но звучу ужасно. Уверена, появись когда-то в моем блоге видео с этими кадрами — от меня автоматом отписался бы миллион. Но ему на замену пришел бы миллион стервятников, чтобы склевать до костей.

Правда ну и на здоровье. Мне уже не жалко. Устала, помните, да? Вот сейчас вообще не вру.

Во взгляде мужа — бешеное напряжение. Он хочет ошибаться, неправильно понять, но, к сожалению, всё правильно услышал.

Рвется там, где тонко.

Тонко — это я.

— Ко мне приехала твоя Анж. Просила не ломать тебе жизнь. Она умеет быть очень убедительной. И она не врет, что тебя любит. Для меня это было слишком. Я сорвалась к нему.

Паша закрывает глаза. Мощная грудная клетка перестает двигаться.

Моя, кстати, тоже.

Уже не отмотать. Я призналась. Я — мертвая, но не жалею.

Следующих его слов, наверное, боюсь больше всего на свете. Взгляда тоже. Поэтому говорю сама:

— Давай разведемся, Паш… — Прошу тихо, а не истерично и надрывно, как впервые. Это не шантаж. Не аргумент в споре, чтобы заткнуть ему рот. Нет. Это — хуже. Это конец.

Глаза моего мужа всё так же закрыты. Паша остается замершим, а потом делает первый вдох. Мне кажется, я знаю, что в его легких — стекло. Но еще я знаю, что пройдет.

Мы с ним — два разных человека. Не сиамские близнецы. У каждого полный комплект органов и конечностей. Выживем. Может даже потом поблагодарим друг друга, хотя сейчас я в это и не верю.

У него будет нормальная семья, дети, голы. У меня тоже что-то когда-то будет.

Я улавливаю дрожь самых длинных в мире ресниц. Сжимаю кулак, готовлюсь морально. Я сама об этом попросила, но услышать ответ будет ужасно.

В голове проносится, что вот тот наш поцелуй был последним. Представляете? И что кудряшек больше не коснусь. Я почти успеваю запаниковать, но все меркнет, когда Паша открывает глаза и смотрит. Я понимаю, что поздно. Бессмысленно.

Так сильно, как когда-то влюбилась в самые голубые в мире глаза, я больше никогда не влюблюсь. Надеюсь, что и столько боли, как вижу в них сейчас, больше никогда не увижу. И что другая не доставит.

Я — сука. А суки всегда добиваются, чего хотят. Я слышу тихое, финальное:

— Давай.