Глава 37

Прошло пять месяцев

Штатив на месте. Кухня на месте. Я на месте. Скучали по мне?

Нет?

Как это нет? В смысле, нет?! Точно нет? Какой кошмар!

Хотя ладно. Так бывает. Но знайте: я по вам — да!

Сегодня у нас по плану фирменные сырники. А еще у меня сегодня гости, но об их приезде я в блоге не расскажу. А вот приготовим мы вместе.

Проверяю, красиво ли всё расставила на столе.

Жму на запись, начинаю снимать первое видео.

— У меня сегодня позднее ленивое утро. С трех ночи мечтала, как утром сделаю сырники. Еле уснула. В итоге проспала. В общем… Сначала мы берем творог…

Прерываю сумбурный рассказ. Беру и начинаю перетирать.

Кончики пальцев покалывает. Я чувствую себя даже как-то непривычно энергичной и наполненной. В последние пару дней настроение было совсем другим. А потом звонок — и ожидание. Болезненное, но приятное.

Улыбаюсь творогу, закусываю уголки губ, сосредотачиваюсь на процессе.

Если вам интересно, в моей жизни произошло много изменений, но что-то осталось прежним.

Мы с Пашей не зарубились в схватке за раздел имущества. В когда-то нашем доме живу я, ему он просто не нужен. Если возникает необходимость продать какое-то имущество, мы просим юристов обо всем договориться. Пока у нас получается без сучка и задоринки. Может в будущем станет сложнее. Скорее всего станет, но я не хочу пока об этом волноваться.

Я теперь — гуру нетоксичных разводов. Чего смеетесь? Это правда. Нам удалось сохранить теплые отношения. Мы не то, чтобы друзья, но из жизней друг друга не вычеркнули.

Я не приглашала Пашу на свое тридцатилетие, хотя чего греха таить — очень хотелось. Но его подарок ношу постоянно.

Паша подарил мне очень дорогой и безумно красивый ювелирный гарнитур из нашего диалога с вишлистами, который мы почему-то не удалили. Я объясняю себе это тем, что забыла. Паша, как оказалось, нет…

Его подарок и сейчас на мне. Кулон — на шее. Серьги — в ушах. Кольцо — на столешнице. Тепло на сердце. И под сердцем…

Ладно.

Творог перетерли. Берем сахар.

Он прислал мне огромный букет и пожелал покорить этот гребанный мир. Я так смеялась, вы бы знали. До слез. Ответила сообщением: «будет сделано, Билецкий». Он — смайликами.

Даже после развода у нас в переписке не появились бесконечные простыни текстов, но это и правильно. Мы учимся не теребить, не ранить.

Мы не трогает тему личной жизни после развода. Журналисты пытаются что-то разузнать, конечно, но мы с Пашей осторожны. Я уверена, что он выдержал обещанный двухнедельный траур. Что было дальше — не думаю. И его не пытаюсь задеть тем, что дальше было у меня.

Гуру нетоксичных разводов, вы помните, да? Горжусь собой…

Заливаю кипятком изюм. Беру ванилин.

На кухне уже пахнет очень вкусно. Слюнки текут.

Продолжаю общаться с камерой, поправляя слегка приспустившиеся рукава свитера плотной вязки. В доме не холодно, но я как-то по-особенному полюбила уют.

Многие подписчики пишут, что расцвета. Мне приятно.

Говорят, глаза горят… Я рада. В основном именно так себя и чувствую. А то, что местами наполняет растерянностью… Ну а у кого не так?

Ника Пашнина — вполне обычный человек. Она талантливая. Везучая. Успешная. С прекрасным вкусом. Неплохой чуйкой. Не глупая. Но иметь недостатки она себе тоже не запрещает.

Мой блог переживает новый взлет. Я потихоньку реализую все планы на этот, впервые за долгое-долгое время встреченный в новом статусе, год.

Мы со старшими Билецкими сохранили теплые отношения. Они не поняли нас с Пашей, я это чувствую, но не осудили.

Я знаю, что Лика Трунина два месяца назад поехала повышать квалификацию в Лондон. Не следила за ней все это время специально (не мазохистка же), но добрые люди информацию мне всё равно донесли.

Вы видите закономерность? Вот и я. Страшно, конечно. Но… Взрослые люди принимают решения и несут за них ответственность. Я стараюсь нести за своё.

Артур разводится с Томой, представляете? Бросает ради беременной любовницы. Недоподруга-предательница очень настойчиво просила о встрече. Я даже не знаю, зачем согласилась. Но смотреть на её слезы и просьбы как-то повлиять, может быть хотя бы через Пашу, мне было не то, чтобы противно, но ровно. Без удовольствия.

Конечно, Паша ни на что влиять не должен. Впрочем, как и я. Ему вообще не до того. У него сбывается мечта. Он играет в основном составе. Уверена: клуб не пожалел о своем приобретении. Сейчас, кстати, межсезонье. Бывший муж на несколько недель дома. Свекры, наверное, счастливы…

Замешиваю творожную массу, даю ей настояться, и надиктовываю на камеру нужный мне текст, когда вижу, как за окном разъезжаются ворота.

Сердце сразу вскачь. Улыбка — до ушей. Это нормально так радоваться приезду бывшего? Хотя что за вопросы? Любое чувство — нормально.

Зачем-то говорю камере, что вернусь и продолжим. Выключаю. Без особой нужды еще раз споласкиваю руки и вытираю их полотенцем.

Проходя мимо зеркала — внимательно себя осматриваю.

Вроде бы и по-домашнему, и неплохо.

Мешковатый свитер. Светлые джинсы. Босые ноги. Не фифа. Но я же и не хочу, чтобы Паша что-то там себе напридумал. У нас рядовая ситуация разведенной пары.

Он звонит в дверь своего дома. Я тут же дергаю ручку и смотрю.

Бывший муж удивлен, что караулю его под дверью. Брови быстро взлетают и падают. Дальше я вижу, как взгляд теплеет и проходится по моему телу.

Тоже засекаешь изменения, да? Доволен? Скажи…

— Привет, — мы одновременно подаемся друг к другу. Я привстаю на носочки и прижимаюсь щекой к Пашиной щеке. Колючий. Приятно. Его рука поддерживает меня за талию, но быстро отпускает.

С каждым новым днем дистанция между нами растет. Это — наша третья личная встреча после развода.

— Привет, Ник. Ты… Как всегда…

Улыбаюсь широко-широко в ответ на неопределенный комплимент.

— Аж речь отняло, да?

Подкалываю и отступаю. Машу рукой:

— Заходи.

Паша слушается, начинает разуваться. А когда вырастает, вжимает руки в бока и еще раз пробегается по мне взглядом, я слышу чертовски приятное:

— Да. Аж речь отняло.

Тут уже смеюсь, прижимаясь к щекам тыльной стороной ладоней.

— Я сырники готовлю. Ты спешишь или поешь?

Мне кажется, что Паша слушает не очень внимательно. А вот смотрит… Ох. Еле сдерживаюсь, чтобы не поджать пальчики на ногах. Но мы договорились, что никакого секса по дружбе между нами не будет. Мы — не о том. Не сможем.

Бывший муж смаргивает и встряхивает головой. Трет лоб, смотрит четко в глаза.

— Сырники? Вау. Конечно, поем. Только сначала…

Показывает пальцем в сторону кухни, гостиной, дальних комнат и лестницы вверх.

Я киваю.

— Да, конечно. Ты сам поднимешься? Я искала твои наушники, но не нашла. Честно всё перерыла.

Последнее предложение произношу медленно и с акцентами на каждом слове, чтобы Паша точно не заподозрил, что заманиваю с целью изнасилования.

Я не знаю, может ему уже вообще нельзя. Он же верный. Даже ради меня исключений не будет.

Бывший смеется.

— Поднимусь, конечно. Только ты предупреди меня сразу, я там никого не встречу… Или хотя бы пусть оденется…

Паша поигрывает бровями — шутит так. Я смеюсь. Делаю шаг, тянусь к его волосам и ерошу.

Черт, не сдержалась. Черт, скучала.

— Пашка… Дурак…

Это забытое ощущение, которое оживает на секунду сочной, яркой вспышкой. Я убираю руку, а ладошку как будто продолжает щекотать. Сжимаю в кулак, отступаю.

— Никого не встретишь. Я любовника уже отправила.

Паша цокает языком и отворачивается. Идет по нашему дому первым, я — следом. Давно живу здесь одна, а почти ничего не меняла.

Мне, наверное, даже хочется, чтобы он это заметил. Правда зачем?

Провожаю Билецкого до лестницы. Он взлетает, я возвращаюсь на кухню.

Слышу шаги над головой, как он заходит в уже не нашу, а мою спальню, по ней, в гардеробную.

А я пока готовлю нам завтрак. Это так уютно… Сердце щемит. Пользуясь тем, что я одна, тянусь и глажу. Успокаиваю.

Так. Сырники.

Пашка занят поисками капитально. Даже шучу про себя, что когда мы были женаты, с таким рвением следы любовников не искал. Хотя это всё мои глупости. Он, похоже, совсем отпустил. Как и я. Правда же?

Снимаю первую партию румяных цилиндров на тарелку. Аккуратно перекладываю новые шайбы с усыпанной мукой доски, когда слышу наверху ужасный грохот. Даже голову в плечи вжимаю.

Боже, ну он дает! Комод уронил, что ли?

— Всё хорошо?

Кричу, отойдя на пару шагов от плиты.

Слышу:

— Да! Я уберу!

Смеюсь и выдыхаю.

Вот дурак. Сдались ему те наушники. Они дорогие, но всё равно… Я бы нашла потом как-то. Или купила. Передала с кем-то. А может и сама бы прилетела. Он меня не раз приглашал на матчи. Мне раньше казалось, лететь неуместно. Хотя разве что-то изменилось?

Снова увлекаюсь готовкой. Не замечаю, что наверху стало тихо.

Не просто тихо. Сильно тихо. Слишком тихо. Страшно тихо.

Когда сырники готовы — выключаю плиту и кричу:

— Па-а-а-аш, ты живой?

Жду ответа. А его почему-то нет.

— Па-а-а-аш!

И во второй раз тоже. Начинаю волноваться. Руки потеют — тру о свитер. Движусь из кухни.

— Паш, ты что повалил-то? А?!

Ступаю на лестницу. Сердце ускоряется.

Черт. А куда я положила?

Блять… Я же в комод папку спрятала!

С каждым шагом ускоряюсь. По коридору на втором уже бегу. Я сейчас не слишком атлетична, но разве у меня есть выбор?

Дверь в когда-то нашу спальню открыта. Я даже вижу разлетевшиеся по полу и так и не собранные документы.

Только Пашка приехал не документы искать. Зачем вообще полез?

Дергаю ручку, чувствую, как адреналин лупит в кровь. Ступаю внутрь и сердце обрывается.

Он стоит ко мне спиной. Смотрит в документы. И я же знаю, что это за документы.

Внутри рождается животный страх.

Он оглядывается, я даже в лицо посмотреть не рискую. Шагаю на него, хочу дернуть, требую:

— Дай!

Он не дает. Рука бывшего мужа взлетает вверх. На пол падает маленькая карточка. Она была присобачена к результатам скрининга скрепкой.

— Дай, Паш! — Я то ли прошу, то ли требую. Веду себя унизительно. Подпрыгиваю и вытягиваю руки вверх.

Но разница в росте и физических возможностях обрекает меня на провал.

Я прыгаю еще раз. Свитер подскакивает, Паша опускает взгляд. Я улавливаю момент, когда глаза расширяются.

Бросаю затею. Дурацкую затею.

— Зачем ты полез?!!!

Кричу и топаю ногой. Смотрю вот сейчас в лицо. И кажется, что умираю. Он продолжает смотреть растерянно, а на меня лавиной обрушивается то, что запрещала себе чувствовать.

— Зачем ты туда полез?!

Повторяю, шагаю к нему и бью в грудь.

А потом разворачиваюсь. Сбежать хочу. В глазах слезы. Пусть идет нахрен, искатель!

Делаю несколько шагов и слышу за спиной шелест страниц. Два шага. На талии руки. Он щупает. Чувствует, что живот. Вжимает спиной в себя. Толкается носом в мое плечо.

Я брыкаюсь, хочу больно хотя бы на ногу наступить, но мы же босые.

— Ника… Ника-Ника-Ника…

— Да пусти! — Давлю на руки, он не слушается.

Перехватывает и разворачивает.

Я не хочу смотреть в глаза. Даже не знаю, почему. Стыдно, что так. Больно, что там могут быть сомнения. Страшно, что позволю себе понадеяться, а потом…

— Ник…

Паша зовет, я мотаю головой и закусываю изнутри щеку, хотя уже поздно — расплакалась. Цепляюсь за его плечи, вроде бы отталкивая с пыхтением, а на самом деле страшно, что и он руки разожмет. Даже чтобы слезы вытереть не рискую оторваться.

Просто запрокидываю голову. Плачу вверх.

Паша тянет ближе. Мучает зачем-то.

Я знаю, что дура. Знаю, что сволочь.

Но я же тебя отпустила…

Паша разворачивается сам и разворачивает меня. Не знаю, может для него это слишком, но мы вдвоем сползаем. Он — на пол. Я сверху.

— Ника…

Он всё пытается позвать, а я только головой мотаю.

— Как ты могла не сказать… Блять, Ника… Как ты могла не сказать…

Становится жалко. Только сейчас, наверное, я полностью осознаю невозвратность наших отношений и признаюсь в неспособности с ней жить.

Я сказать не могла. Я даже поверить не могла. Вот так мы с тобой попрощались…

И как жить буду — не знала.

Ты — с кем-то. Я — с твоим сыном.

Говорю с ним про себя. Ему — просто реву.

Когда Паша кладет руку на затылок и давит, не сопротивляюсь.

Утыкаюсь в шею. Размазываю по его коже свои слезы. Реву еще горше. Боже, как я скучала.

Боже, как я жила вообще…

— Ника моя… Дурочка…

Мне даже не обидно за дурочку. Это он еще мягко. Но что мне было делать? Я узнала, когда мы уже развелись. Когда он уже играл. Когда он уже мог меня пережить.

Что бы он сделал? Мучился? Не надо. Я решила, что достаточно будет меня.

Значит, заслужила. Это — моя плата. Я осознала ценность, только потеряв. Думала, что Бог решил проучить меня очень жестоко. Навсегда связать с потерянным счастьем общим ребенком, не дать ни дня, чтобы не было больно. Потому что просрала. Потому что сломалась. Потому что теперь никто не спросит уже, готова ли. Должна быть сильной. Как бы больно ни было, из жизни уже не исключу.

— Прости…

Шепчу, истерично всхлипывая. Паша упирается подбородком в мою макушку, а мне страшно вынырнуть.

Всё страшно.

— Я думала, тебе без меня хорошо… Лучше, чем со мной… — Жмурюсь, сказав. Боюсь очень. Боюсь удара. И Пашино молчание — это тоже удар.

Но он любит честность. А честность — это разговор в глаза. Вжимается затылком в стену. Тянет мое лицо к себе за щеки.

Я знаю, что выгляжу ужасно сейчас. Я же, блин, не выспалась. Не могла перед его приездом. А сейчас еще и ресницы слиплись. Кожа — пятнами. И не хочу, чтобы он меня такой видел, но он не спрашивает.

Смотрит. Смотрит. Смотрит.

Тянется.

— Дурочка. Блять, ну дурочка…

Шепчет в губы и целует.

— Я пиздец злой, Ник… Пиздец я злой на тебя сейчас…

Как-то жалко скулю, сердце выскакивает. Я его не понимаю. Отупела или разучилась? Можно точнее? Мне нахуй идти?

— Что ж ты за дурочка, Ника моя? Ну что за дурочка…

Ника моя.

Второй раз. Но я же уже не его.

Продолжаю всхлипывать, а Паша как будто расслабляется. Я чувствую это по плечам. По тому, как немного съезжает вниз.

Кладет руку на мои волосы и ведет по ним. Потом еще раз. И снова.

Оглядывает лицо.

Меня накрывает, снова схлипываю. Пашин взгляд спускается ото лба к глазам, я слышу:

— Тш-ш-ш.

И слушаюсь.

— Дыши, хорошо?

Киваю. Пробую. Его взгляд съезжает в сторону с моего лица. Он смотрит на пол. Там — тот самый скрининг.

Там и срок написан. Он может думать, что я тогда спала с ним и с Тимом. Он может сомневаться. А у меня язык не ворочается. Унизительно, что я завела свою жизнь в точку, где должна объяснять, от кого беременна…

— Вы с ней… Вместе? — Спрашиваю о страшном. Возвращаю бывшего мужа глазами к себе. Он хмурится. Вслед за злостью к нему пришла апатия. Может он тоже не знает, что с этим всем дальше делать?

— С кем? — Мне кажется, что он немного охрип. Хмурится. Я считаю складочки — все мои на месте.

— С Анжеликой твоей…

Еле выговариваю. Изнутри как будто вырывается столб пламени. На самом деле, я адски ревную. Дико ревную. Меня разъедает. Не позволяю себе, но иногда плачу.

Ему с ней, наверное, лучше, но мне без него слишком плохо.

Паша долго выдыхает.

— Ник… — Он окликает, мне страшно смотреть в глаза. Но он об этом явно просит. Сдаюсь. Ныряю. Только поняв, что я с ним, он говорит: — Мне без тебя не лучше, Ник. Мне без тебя совсем хуево. Я пробовать приехал. Просить тебя еще раз попробовать…

Горло сжимается. Булькаю. Это так забавно звучит, что даже сама не сдерживаюсь — пусть истерично, но смеюсь.

Смахиваю со щеки влагу. Смотрю в лицо. Паша гладит кожу вслед за мной. Он сейчас ещё спокойней. Во взгляде даже искорки. Смешинки. Счастье. Что?

— А я думаю… Какой дурак поедет к бывшей за старыми наушниками. Слишком тупо для предлога, значит правда…

— Я не очень в предлогах просто…

Мы с Пашей чуть-чуть молчим. Он широко улыбается. Я тоже.

Тянемся одновременно. Встречаемся губами. Скольжу ладонями по колючим щекам.

Божечки, взрывает.

Так вкусно. Так по-родному. Я так скучала.

Цепляюсь в шею, глажу до волос. Мои. Моё. Всё моё. Кому я врала, что отдаю? Ни в жизни! Только рискните!

Паша проезжается по моим губам языком, я тут же открываю. Я так его хотела. Особенно сложно было в первые месяцы. Мне очень-очень-очень хотелось секса с ним. Его тепла. Его запаха. С ним всё делить. Ему обо всем рассказывать. Но я запретила себе вмешиваться в его новую жизнь. Когда узнала об Анж — в очередной раз умерла.

Несколько часов бродила по парку, даже присесть не могла. Я никому не пожелаю пережить то опустошение, которое накрыло меня. Потому что я долго оставляла для себя маленькое окошко, право помечтать, что он ко мне вернется.

Паша целует. Мне так хорошо, что стону. Пытаюсь стать ближе. Он ощупывает тело. Я почти не поправилась. Живот маленький. Никто не подозревает о моей беременности кроме гинеколога, у которой я наблюдаюсь.

Как я представлю роды от бывшего мужа миру — я воображала очень абстрактно. Если честно — откладывала. Как сказать Паше — тоже не знала.

Тиму… У нас не получилось бы. Не потому, что он плохой и влез в разлагающийся брак. Обнажил все тонкие места и дал порваться. Нет. Потому что я так не могу. В первую очередь, врать — себе и ему. Тем более, я не смогла бы поставить его в условия, когда придется принять не просто меня, а меня с чужим ему ребенком.

Я оттолкнула его на квартире. Оставила ключи. Убежала.

Во мне не было, чего ему дать, после развода. Он заслуживает большего. Насколько я знаю, сейчас у него есть девушка. Надеюсь, это что-то важное. Надеюсь, моя отрава выйдет из его крови. Он давно перестал смотреть мои истории и провоцировать. Я — проверять это. Мы успокоились. Это облегчает мою душу.

Мы с Пашей пробуем друг друга заново. Красочно друг друга вспоминаем.

Он сжимает мои ягодицы. Трогает грудь через свитер. Гладит шею, подбородок. Только живота не касается, а я животом так к нему жмусь…

Отрываюсь и признаюсь:

— Я смотрела все твои матчи. Ждала, когда ты посвятишь ей гол. — Неожиданно даже для себя всхлипываю, захлебываясь, как будто из-за этого. Хотя, на самом деле, мне просто слишком всё это. Слишком хорошо.

— А я не посвящал, да? Замучил тебя. Дурочка моя. — И тут же смеюсь. Тянусь. Целую.

В следующий раз уже Паша отрывается:

— Я все твои истории смотрел. Тоже ждал.

От его слов и искренности сердце сжимается. Мы одинаково страдали. Одинаково ни за что друг друга мучили.

— Не смотрел, — я постоянно проверяла. Не было такого. Не было.

— На тебя спорттовары подписались, а ты даже не заметила…

Смеюсь, обнимаю. Утыкаюсь в щеку. Глажу. Целую.

Хороший мой… Хороший…

Чувствую неуверенное движение. Хочу так, что взрывает. Паша ныряет под свитер, я закусываю губу и даже дыхание задерживаю. Жмурюсь. Он касается… Гладит.

— Я не была с ним, Паш. Ни до развода, ни после.

Он не спросил тогда. Сейчас тоже не спросит. Но это не значит, что его не гложет. Я даже думала просто об этом ему написать. Как бы исповедоваться. Но исповедуюсь сейчас.

Он не реагирует. Устраивает ладонь на животе. Она такая большая и горячая, что я прихожу в невероятный восторг. Малыш тоже. Бьет.

— Вау…

Смеюсь в ответ на короткое Пашино слово. А потом целую, куда достану.

Во мне скопилось слишком много нежности. Я столько раз готовила сырники и выбрасывала. Столько раз покупала ему одежду. Столько раз писала что-то и удаляла. Столько себя потратила на имитацию продолжающейся жизни. Хотя на самом деле…

— Тиш, Ник…

Паша просит — я тут же замираю. Отстраняюсь и смотрю в задумчивое лицо. Он такой забавный… Такой растерянный…

— Что? — чуть давит мне на живот, вызывая невероятный трепет.

— В тебе мое сердце бьется, я слышу. Тух-тух. Тух-тух. Тух-тух.

На глаза снова слезы, но в потолок я уже смеюсь. Мотаю головой, возвращаюсь к Паше:

— Не слышишь, господи… Оно быстрее бьется. Придумываешь… — Не обвиняю, а жалею скорее. Глажу. Люблю глазами. Он тоже любит. Улыбается.

Мои любимые глаза. У ребенка, наверное, будут такие же. Я об этом много и часто просила.

— Я в ахуе, малыш. Пожалей, дай скидку.

Смеюсь, бью в шутку по плечу. Обнимаю крепко-крепко. Сейчас кажется, что никогда больше не отпущу. А надо же еще понять, он уезжает… Когда? Что дальше? Что нам делать?

По моей спине в одном темпе движется рука. Я чувствую себя так уютно впервые за пять месяцев. Я сегодня его никуда не отпущу. Насчет завтра… Посмотрим.

— Там сырники…

Паша фыркает мне в скулу. Улыбаюсь.

— Ты — мошенница, Билецкая…

Я вообще-то Пашнина, но молчу. Улыбаюсь еще шире. Повтори, пожалуйста. Всегда повторяй.

— Нас развести не должны были.

Не должны. Только я о беременности позже узнала, поэтому не мошенница, скорее дурочка, как ты и сказал.

— Уже развели. Придется заново жениться…

Может быть я тороплюсь и это слишком. Нам же нужно все обсудить на трезвую голову. Сейчас — всплеск. Мы соскучились. Но дальше точно справимся?

Раньше на этом вопросе я пережила бы приступ тревоги. Сейчас уверена, что да. Но не имею права решать за двоих.

— Придется, ты права. — Поэтому мы решаем вдвоем. — Нахера разводились?

Паша делает вид, что возмущен, но я знаю — это защитка.

Давлю на плечи, кое-как встаю с колен, хотя он отпускает совсем не охотно. Чувствую взгляд, когда лезу в прикроватную тумбочку, достаю оттуда кое-что важное.

Вы наверняка видели последний тренд разводящихся блогеров: выбрасывать обручальное кольцо из окна машины под пиздо… Ой, простите, страдательную музыку. Так вот… Я свое кольцо сохранила. Пашино тоже. Он никогда его не носил, поэтому и забрать не пытался. Слава богу, потому что я со стыда бы сгорела, если бы пришлось признаться, что наши кольца всё так же у меня.

Возвращаюсь, сажусь на место. Протягиваю.

Мои пальцы дрожат, а Паша временно прячет поцарапанное временем и ноской сокровище в кулаке.

— Я думал, новое…

Мотаю головой. Не надо. В следующем нашем браке и так будет много нового, а в приметы я не верю. Хочу в ту же речку. Мне кажется, по-настоящему и не выходила.

Паша сжимает кольцо между большим и указательным, я вытягиваю навстречу безымянный. Ложится идеально, как будто десять лет носила.

Улыбаюсь и разглядываю.

Я даже знаю, что мне скажут в блоге: не справившись однажды, нет смысла повторять свои ошибки. Но знаете, что… Я не собираюсь повторять.

Потеряв однажды, я поняла, что во второй раз отдам только вместе с жизнью.