Глава 7

За оставшиеся до приезда Паши дни я ни разу не пожалела о том, что отправила Татарова в бан. Скажу больше: вслед за ним полетела еще пара переживающих за меня хейтеров. Моя готовность пускать людей в приватную жизнь чуть глубже, чем принято, не отменяет наличия у меня личных границ. Их переступать нельзя.

Мне бы хотелось, чтобы точно так же свои личные границы оберегал мой муж. От кого, думаю, можно не уточнять.

Паша должен ступить в наш с ним дом с минуты на минуту, я одновременно жду его и боюсь приезда. Не осмелилась поговорить с ним по телефону. Не осмелилась ещё раз смотаться. Но человек — не страус. В этой позиции очень затекает спина, выдернуть голову всё равно придется. Если я не сделаю этого сегодня — просто сожру еще немного своих же нервных клеток.

Когда ворота начинают разъезжаться, я стою у большого окна в нашей гостиной. Это ожидаемо, я этого вроде как и караулю, а всё равно сердце взводится. Волнуюсь.

Паша по привычке паркуется под навесом рядом с моим автомобилем. Он не знает, что я уже три дня на нем никуда не выезжала — пользуюсь такси, чтобы не влететь ни в кого на нервах.

Ещё он не знает, что из меня ушел весь творческий запал. Я пилю контент. Сотрудничаю. Киваю на летучках с командой. Только весь мой креатив ушел в землю через громоотвод. Я способна разве что действовать по заученным алгоритмам на автомате.

Паша выходит из машины, направляется к дому. Мне кажется, что спешит. Это вроде бы приятно, ко мне же, а с другой стороны… Наверное, вполне можно скучать по жене и жарить восторженную фанатку.

Дополучать там недостающую здесь свежесть чувств и отношение, как к спустившемуся богу. Отрицать проблемы, потому что научился отлично балансировать.

Я знаю, что сама придумываю за Пашу, но не могу не заводиться.

Он поднимается на террасу, я жмурюсь и отворачиваюсь от окна.

На столе весь вечер стоит откупоренное вино, но бокал я пока так и не наполняла. Сейчас же в горле дико сушит. Я подхожу и щедро наливаю. Касаюсь пальцами ножки бокала.

Мурашки идут по плечам, когда слышу, что Паша зашел сначала в дом, потом и в комнату. Уже тут замедлился.

Даю себе несколько бесценных секунд на то, чтобы взять себя в руки. Приподнимаю подбородок, пью терпкое вино.

— Привет, Ника…

Муж здоровается, разглядывает меня. Собрав волю в кулак, поворачиваю голову, тоже проезжаюсь по мужу взглядом.

Он задержался на бокале. Я в принципе не могу задерживаться на нем.

— Привет.

Здороваюсь сухо, после чего снова беру в руки бутылку и наливаю. Не то, чтобы прямо хочу повторить, но занимаю руки.

Паша хмыкает, слегка опускает голову и качает ею.

Я же опять чувствую приятный ягодных привкус во рту, поворачиваюсь к столу, опускаю бокал, вжимаюсь ладонями в столешницу.

По телу дрожь вместе с тем, как сзади подходит муж. Знакомые руки ложатся на бедра. Знакомые губы прижимаются к щеке. Телу приятно, по коже прокатывается тепло. Душа бунтует. Пытаюсь расслабиться.

Паша целует в шею. Я чувствую, что возбужден. В ягодицы упирается стояк. Он тянет мои бедра немного назад, чтобы лучше прочувствовала.

Кажусь самой себе набитой дурой. У него же взрывной темперамент. Секс — неотъемлемая часть жизни. Почему я никогда не боялась, что леванет на сборах?

Сомнений слишком много, расслабиться не получится.

Отталкиваюсь от стола, изворачиваюсь и отступаю.

Мужские руки съезжают по ткани моих брюк. Я не смотрю на Пашу, но уверена — он удивлен.

— Что с настроением, Ник? — Паша задает нормальный вопрос, а я нормально реагировать, к сожалению, не очень в состоянии. Передергиваю плечами, оглядываюсь.

Он хмурится, смотрит внимательно. Я вспоминаю, как улыбался той своей массажистке. Еще, как заверял меня, что всё это — глупые шутки Артура и мои загоны, что я должна ему доверять.

— Ты голодный? — в ответ на мой вопрос Паша хмурится сильнее. Делает шаг на меня, я выставляю указательный палец. Мол, не нужно.

— Голодный. Но больше я хочу тебя поцеловать.

Паша произносит, смотря в глаза. Не знаю, осознанно ли, но разбивает мне сердце. Я так долго думала, что делаю ему больно своими заскоками. Я до сих пор не уверена, что вся ответственность за наш кризис лежит не на мне, а на нас. А теперь меня мучают сомнения: я замужем за футболистом или охуенным актером?

Павел Билецкий всегда добивается, чего хочет. Как мне быть уверенной, что он не захотел её?

— Горло побаливает, не надо.

Делаю еще один шаг назад, Паша смотрит внимательней. Чувствует мою ложь. Может даже волнуется. Если так… Я рада.

— Заболела? Почему не сказала? И почему лечишься вином?

Хмыкаю, смотрю на мужа в ответ.

— А что бы ты сделал? Приехал меня лечить? Во-первых, нет. Во-вторых… Я справляюсь, спасибо.

Не договариваю «без тебя». По глазам вижу, что это и не нужно.

Я выдерживаю пристальный долгий взгляд. Сглатываю, когда Паша свой отводит. Смотрит в сторону, а я на него.

Желваки ходят по скулам мужа. Он надеялся на теплый прием. Хотя бы такой же, как на базе. Но вместо тропиков влетел в Антарктиду.

— Ты на что-то обиделась? Если ты не скажешь вслух, я не догадаюсь, Ника. Ты сама это понимаешь. Уверен, даже твой психолог это подтвердит…

Ухмыляюсь, направляясь к кухонному гарнитуру. Я не самая ужасная жена, на самом деле. Здесь стоят пакеты с заказанной в ресторане любимой Пашкиной едой. Сейчас я накрою нам на стол. Он вкусно поужинает. Потом, наверное, пойдем спать.

Достаю теплый сверток, оглядываюсь:

— Обиделась? Скорее нет, чем да. Но знаешь, я слегка недоумеваю…

Саму подташнивает от притворного энтузиазма. Мне важно не показаться Паше слабой? Серьезно? До чего мы докатились…

— Ты рыбу будешь?

— Давай договорим.

Паша приближается к столу-острову и точно так же, как я недавно, сжимает пальцами его борта. Я во всем сейчас ищу знаки. В его позе и словах тоже. Льстит его готовность говорить. Всегда бы так.

— Давай поговорим.

Откладываю сверток с едой. Отряхиваю руки и тоже подхожу с другой стороны. Сердце колотится. До последнего боюсь произнести то, что крутится на языке. Боюсь, но, наверное, надо.

Глубоко вдыхаю, смотрю в глаза:

— Ты флиртуешь с каждой хорошей, старательной девочкой, Билецкий? — саму тошнит от формулировки, а ещё от того, что обращаюсь к мужу так, как ко мне обращается его идиотский агент. Даже тон тот же. Слегка пренебрежительный.

Но сильнее всего тошнит, конечно, от Пашиной реакции. Он даже не удивлен. Уточнять, о ком речь, не приходится. Он узнает свою же цитату.

***

Я ненавижу гляделки, но сейчас смотрю в глаза собственного мужа, как завороженная.

Знаю в нем каждую черточку. Раньше него могу подметить новые морщинки. Это я нашла у Пашки в волосах первый седой. Я — единственная в мире видела его слезы, когда умер дедушка.

А еще я убедила себя в исключительности всех этих знаний. Дура.

Теперь же жду хоть какого-то ответа. А муж удивляет.

Паша хмыкает, немного сгибает руки в локтях и опускает голову. Качает ею. Когда снова поднимает взгляд — вижу в нем изменения.

Он колебался, боролся с собой, но видимо решил, что пошло все к черту — выпускает на меня своих демонов.

— Так вот почему ты приехала… А я, как придурок, обрадовался. Подумал вау, моя Ника по мне соскучилась…

Паша произносит с иронией, без ножа разрезая сердце. Лучшая защита — это нападение? Супер. Будем друг на друга нападать.

— А моя Ника просто контролирует, чтобы имущество не растаскали…

От слов Паши меня начинает трясти. Всё совсем не так. Первым делом мне хочется броситься оправдываться, а потом думаю: какого черта?

Мы десять лет вместе живем, а он думает, что я вот такая тварь. Да и даже если да, то разве это оправдывает его?

— А я должна кипятком писаться от радости, что к моему мужу подкатывают малолетки? Ты этого ждал? Может мне надо было к ней подойти и дать пару советов по твоим предпочтениям в сексе?

Кровь вскипает и от слов мужа, и от своих тоже. Перед глазами мелькают картинки. Ненавижу свою слишком бурную фантазию. Смотрю на Пашу через стол, сейчас не испытывая ни стыда, ни страха. Осталась злость и желание разрушать. Это очень похоже на состояние в тот вечер, когда я впервые ляпнула страшные слова.

— Может тебе надо было, блять, не придумывать?

Паша не повышает голос, но по сузившимся глазам и напряженному телу я вижу, что он тоже вскипает.

Может мне, блять, и надо было, но почему в таком случае он отвечает обтекаемо?

— Ты с ней спишь? — от собственных слов сама же холодею. Мне кажется, что ещё раз умираю, а вопрос повисает в воздухе.

Никогда не думала, что тишина может так пугать. Только сейчас осознаю, что к «да» я просто не готова.

— Нет, Ника. Я с ней не сплю.

Пашин ответ звучит неожиданно спокойно. Я закрываю глаза. Облегченный выдох сдержать не удается. Правда то самое облегчение длится не больше пары секунд, дальше ровным слоем ложатся новые сомнения: откуда я знаю, что Паша не врет?

— Планируешь? — Распахиваю глаза и снова спрашиваю. Сухо и остро. Так, как меня учили на журфаке. Чтобы добиться сенсационной правды — нужно действовать неожиданно. Ловить момент и человека. Никогда не думала, что ловить буду своего мужа.

Между нами снова пауза. Сначала на лице Паши отражается удивление. Дальше — злость. Он трясет головой и отталкивается от столешницы.

— Что, блять?

— Планируешь? Ну или рассматриваешь возможность? Голы ей посвящаешь? У вас массажи обычные или уже с хэппи-эндом?

— Ника, что ты мелешь?

Мне должно стать легче из-за реакций мужа, но дело в том, что я чувствую неладное. Слова — это одно, но есть еще мимика, жесты, есть полутона. Всё в совокупности покоя не дает. Я не хочу долгих убеждений в том, что я — единственная. Хочу разобраться, долго ли такой останусь.

— Мы взрослые люди. Меньше всего в жизни мне хочется оказаться в роли жены, от которой муж прячет свои маленькие развлечения. Я знаю, что у нас с тобой всё не идеально, но если ты решил чуть отдохнуть…

— Ника… Блять. Остановись, пожалуйста…

Муж кривится и отступает от стола.

Его рука взлетает к волосам. Он сам же цепляется в них, делая несколько шагов в сторону окна. Дальше — разворачивается и в другую. Молчит. Не смотрит. А мне сказали заткнуться — вот я и молчу. Только сердце вылетает. Слежу взглядом за его передвижением. Меня даже немного подташнивает от волнения, голода и выпитого натощак вина.

— Взрослые, мать твою, люди… — Паша повторяет мои же слова. Всё так же тихо и вроде бы без издевки, но я ее чувствую. По коже мурашки от его взгляда, когда останавливается.

Смотрит пронзительно, злится очень. Только на что? Вряд ли на свое нежелание прямо отвечать на мои вопросы.

— Взрослые люди, Ника, договариваются, а не упираются рогом. Детей заводят взрослые люди. На компромиссы идут.

— То есть снова я во всем виновата? В том, что ты флиртуешь направо и налево — тоже я? Значит и мне так можно, да? Супер. Спасибо, буду знать.

Хлопаю ладонями по столешнице. Она каменная, поэтому просто жуть как больно, но делаю вид, что всё ок. Разворачиваюсь и куда-то вроде как иду. Реально размышляю, кому бы мне поулыбаться… Желающих, на самом деле, достаточно. Просто я раньше не хотела. А теперь…

— Не смей.

Приказ летит в спину. Бьет между лопаток. Заставляет остановиться.

В комнате снова повисает тишина. Я слышу только собственное дыхание. Оно учащается.

Разворачиваюсь к Паше, теперь моя очередь смотреть, сузив глаза.

— А то что? Разведешься со мной?

Огромная глупость брать на слабо человека, который посвятил свою жизнь спорту. Азарт у Паши в крови. Он словами не разбрасывается. Я точно готова услышать ответ?

Понятия не имею, но бояться поздно.

— Я должен захлопывать клюв каждый раз, когда ты шантажируешь меня разрывом, Ника? Ты так это видишь?

На словах о «шантаже» у меня вспыхивают щеки. В ссорах я как никогда остро ощущаю, насколько по-разному мы видим друг друга и суть проблемы. Паша не понимает меня. Я, наверное, не понимаю его. Мы разные. Как будто магниты, которые лежали друг к другу минусом к плюсу, а потом их тряхнуло, кто-то развернулся… Разлетаемся.

— Что у тебя с этой девочкой?

— Я уже сказал, что ничего с этой девочкой у меня нет.

— Тогда скажи об этом ей.

Мое требование вызывает у мужа новый приступ злости. Он сжимает челюсти. По вискам волны. Я раз за разом бью в одну точку не потому, что упрямая дура, а потому что продолжаю чувствовать неладное.

— Ты ждешь, что я посреди ночи позвоню постороннему человеку сообщить, что у нас с ней нихуя не будет, потому что жена потребовала так сказать?

Паша перекручивает, а меня взрывает.

Тянусь к вазе. Взвешиваю и швыряю.

Не в мужа. Под ноги. Потом кричу туда же.

Как истеричка, знаю. Но я хотя бы не отрицаю, что ломаюсь, в отличие от него.

— Не смей! — Шиплю змеей, подняв взгляд в лицо моего первого и единственного. — Делать из меня дуру не смей, слышишь?

— Ты пытаешься сделать дурака из меня. Я тебе не изменяю, Ника.

Тон Паши меняется, он говорит уже спокойней. Это действует на меня. Вслед за злостью захлебываюсь обидой. Горло сжимается. Боюсь расплакаться.

— Это не на тебя смотрят с жалостью, Паша. Это не тебе делают намеки, что у мужа новое увлечение…

Усмешка сейчас совсем неуместна, но Паша усмехается. Снова тянется к волосам и ерошит. Смотрит, склонив голову:

— А на меня как по-твоему смотрят? Лузер рядом с охуительно успешной женщиной. Кто я, Ника? Без пяти минут сбитый летчик. Кем я дальше стану? Домохозяйкой, блять? Блины тебе на завтрак буду готовить? Собаку выгуливать, потому что на детей мы с тобой никак не договоримся? У тебя кризис. Мне тебя жалко, честно. Но у меня что? Я тоже хочу выкарабкаться.

— И она тебе помогает?

Новый вопрос — и новая повисшая пауза. Я вижу, что Паша взвешивает. Он знает, что я хочу услышать. Я знаю, что он сейчас уверен в моем адском эгоизме.

— В отличие от тебя.

Сегодня он решает казнить. Щеки вспыхивают. Паша делает мне дико больно.

— Спасибо. Буду знать.

Единственное, чего хочется, это расплакаться. Сломать его привычной детской манипуляцией — мне больно до слез, он идет навстречу. Готов за все извиняться и все обещать. Раньше наши ссоры заканчивались так. Сегодня я делаю вид, что не задета.

— Пока наш вопрос не решен, веди себя осторожно, пожалуйста. Слухи мне не нужны.

— То есть тебя волнует только, чтобы никто ничего не видел?

— Да.

Вру, смотря Паша в глаза. Он меня расстрелял, я тоже спускаю курок.

— Прекрасно, Ника. Обещаю, я буду осторожен.

В ответ хочу сказать: пошел ты нахуй! Бросить ещё одной вазой, но уже в него. Вместо этого ровняю плечи, улыбаюсь, как сука. Киваю на кухонный стол.

— Ужин разогреешь себе, да? Я спать пойду. Голова раскалывается.