Глава 28 Аккредитация

Дима Трель мобильного телефона вырывает из дремучего сна. Я с усилием разлепляю каменные веки, провожу ладонями по лицу и, ободряюще протерев кулаками глаза, медленно тянусь за трубкой. – Кто, мать его, звонит в мой выходной?.. – недовольно ворчу сквозь скрежет зубов. Но, увидев номер входящего, вскакиваю по стойке смирно. Сон как рукой снимает. – Бл*ть! – Доброе утро, Лев Давыдович! – Доброе, ты сегодня приедешь? Давай, соображай Макей, что ты сегодня просрал? – Только не говори мне, что я пропустил, чёрт подери, тест?! – Именно его ты и пропустил, – обыденно произносит психотерапевт. – Я вчера поздно ночью вернулся с полигона, совершенно вылетело из головы, что сегодня день икс. Сейчас же приеду, если ты готов меня принять. Мысленно матерюсь про себя отборными речевыми оборотами. Если бы сегодня остался ночевать там, пролетел бы с тестом как сквозная пуля. И следующего раза пришлось бы ждать месяца четыре. А то и полгода! – Не спеши, время есть. Я звоню, чтобы удостовериться, что ты точно приедешь. Не передумал? – И не мечтай. Считай, я уже на месте. Сбрасываю звонок и сапсаном с утроенной скоростью несусь в телецентр. Не понимаю, каким образом Пётр Алексеевич поставил мне два дня работ на полигоне как раз в то время, когда у меня забит приём у Давыдовича. Мне просто повезло, и только потому, что я вывел из себя Руднева своей любознательностью в отношении новой ЧВК, поэтому этот гандон в бешенстве насильно выкинул нас оттуда вместе с оператором. И, кстати, оказал мне этим неоценимую услугу. Зайду сегодня к Зимякину – возможно, всё-таки косяк в расписании. Лев Давыдович отличный мужик и психотерапевт. Официально уже давно на пенсии, но руководство его не спешит отпускать – слишком ценный сотрудник в нашем отделе. Он знает всё, всех и всё обо всех. Как бы я с ним не препирался и не закатывал глаза при упоминании его имени, как специалист он, однозначно, незаменим. Барабаню в дверь и, не дожидаясь ответного «Заходите!», вхожу в кабинет. Лев Давыдович просматривает какие-то бумаги в папке, но стоит мне войти, как папка моментально захлопывается и отправляется в стопку к остальным документам. Конфиденциальность превыше всего. – Проходи, садись. Указывает ладонью на «кресло пыток», как я его называю. Чёрный кожаный предмет мебели, который у меня лично вызывает воспоминания об одних только промахах и неудачах. И тем не менее сейчас не тот момент, чтобы кривить лицом и выеживаться. Сажусь, куда указали. – Даю тебе пару минут привести мысли в порядок – и начнём. Смотрит на часы на запястье, видимо, засекая время. Пытаюсь собраться, но то и дело отвлекаюсь и останавливаюсь на размышлениях о Леа. Как она перенесла ночь? Всё ли у нее хорошо? Выжил ли отец Лизы?.. Странно, но такие вопросы никогда раньше не всплывали, а сейчас вдруг полезли в голову осиным роем, от которого не отмахнуться. – Дмитрий, – говорит Лев Давыдович, – я сейчас задам стандартный вопрос, с которого мы начинаем каждую нашу встречу. В висках дубасит, ладони потеют, пульс ускоряется. Эти его психологические игры с человеческим разумом меня ломают и выводят с орбиты. Каждый раз, когда я выходил из этого кабинета ни с чем, было ощущение, что мне раскроили череп и хорошенько там покопались. – Итак, почему ты хочешь отправиться в зону боевых действий? Перед мозгоправом лежит чистый лист блокнота и ручка наготове. – Я служил в армии и уверен, что могу быть полезен именно там и помогать тем, кто действительно в этом нуждается. Каюсь, ответ заучен. Твержу его почти на автомате. – Ты уверен, что это желание помогать людям, а не способ уйти от своих проблем? Твои предыдущие ответы говорили о страхе перед привязанностью и близостью с людьми. Возможно, ты ищешь в новой должности способ спрятаться от боли? – Я не стану утверждать, что все мои проблемы решены. Это совершенно не так. Я многое пережил в юности, и это оставило в моей жизни негативный след. Такой, что до сих пор на отца смотреть тошно. Но вслух эту фразу не произношу. – Боль меня не уничтожила, и от неё я не бегу. Наоборот, я пробую с ней разобраться. Перед глазами всплывает ночь, проведённая с Леа. Наш долгий разговор. Я никому так не открывался. Никогда ни перед кем не оголял своё чёрное нутро. И сомневаюсь, что когда-то наберусь смелости с кем-то ещё вот так нараспашку… Да и не захочу ни перед кем. Только она смогла дотянуться так глубоко. Притронуться к чему-то, что теперь бьётся на износ и кровоточит. Трепещет, раздирая внутри всё, словно наждачкой по открытой ране. – Там, где жизнь и смерть ходят бок о бок на равных правах, всё предельно просто и понятно. Там не нужно притворяться. Может, звучит странно, но на войне нет смысла бежать от себя. – Ты прав. А почему ты решил разобраться в себе? Вспоминая наши прошлые встречи, ты не особо сильно стремился к самопознанию. – Сейчас это стало важным. – Только сейчас? – Думаю, что да. – Расскажи подробнее. – Я не хочу быть слабым, но я устал от всего отказываться. Страх быть снова преданным тянется с семнадцати лет. – Кто-нибудь, кроме отца, тебя предавал? Этот вопрос задавался мне уже десятки раз, и я всегда выдаю один и тот же ответ. Нет. Наверное, это о чём-нибудь говорит. Например, о том, что мой папаша, может, подпортил мою жизнь, но дальше я сам методично продолжал возиться в грязи. Будто мне самому доставляло удовольствие жить с едкой ненавистью и возводить её в высший ранг. – Нет, – повторяю вслух. – Ты смог из этого сделать для себя какой-то вывод? – Смог. Он смотрит внимательно, не давит – даёт возможность сфокусироваться на правильном ответе. Но при этом каждое слово вытягивает из меня точно раскалёнными щипцами. – Нельзя винить окружающих за всё, что со мной происходит. Отец искал себя как умел. – Отвращение затапливает, когда коварная память дружелюбно подбрасывает мне картинки воспоминаний. – Страх и боль матери я не могу тащить на себе всю жизнь. Сейчас я помогаю ей как могу… и младшей сестре. Я хочу двигаться дальше, строить свою жизнь и не чувствовать себя застрявшим в прошлом. – Как ты планируешь справляться с эмоциями, если в зоне боевых действий столкнешься с ситуацией, напоминающей травму детства? Например, предательство со стороны коллег или кого-то из близкого окружения? – От этого никто не застрахован, – выдаю стандартную фразу и, похоже, сам в это с лёгкостью верю. – Я понимаю, что в зоне боевых действий бывают крайне тяжёлые ситуации, в том числе предательство. Поэтому я хотел бы поработать не один, а в команде. У меня просто не будет другого выбора, кроме как довериться окружающим или самому предложить кому-то поддержку. – Хорошо. И последний вопрос. Если ты почувствуешь, что твои внутренние конфликты начинают брать верх, готов ли ты обратиться за помощью, даже если это потребует ухода с места работы? – Безусловно. Я понимаю, на что подписываюсь.