Глава 32.1

Эта новость выбивает из ослабевшей груди остатки воздуха. Я догадывался, конечно, но одно дело – предполагать, совсем другое – услышать это предположение как свершившийся факт. Во время взрыва мозг не успел сообразить, что происходит. Ошеломляюще яркая вспышка уступила место звенящей пустоте. Там, в безмолвной коме, меня окружал только вакуум. И как только я прихожу в себя, то узнаю, что Куничев мёртв, а моя жизнь висела на волоске от смерти! – Известно кто? – спрашиваю, хотя сам прекрасно догадываюсь, чьих это рук дело. Воеводин двигает стул ближе к моей кровати и, выпрямив спину, задерживает на мне сосредоточенный взгляд. – Есть догадки. Но нам понадобится ваша помощь. – Какого рода? – Нам известно, что у вас был конфликт с командиром Рудневым из-за того, что он отказал съёмочной группе в интервью с ЧВК. – Допустим. – Каковы были ваши дальнейшие действия? – Я попытался обратиться к Зимякину за разъяснениями, но он находился в долгосрочной командировке. Мы так и не успели с ним переговорить до моего отъезда на фронт. – То есть с Зимякиным вы всё-таки не успели встретиться до того, как вас отправили сюда? – уточняет, не ожидая ответа. – Нет, – выдаю автоматически, уже предчувствуя, что услышу дальше. – Хорошо. Сейчас я вам расскажу, как обстоят дела. Господин Руднев перепродавал оружие в другие страны за счёт Минобороны, фактически за средства госбюджета. Как вы уже наверняка поняли, схемы проворачивались через ЧВК, которые регистрировались и закрывались с подозрительной частотой. Работал он, разумеется, не один. Сам Руднев при задержании получил несопоставимые с жизнью ранения и, к нашему огромному сожалению, скончался до прибытия медиков. Наш главный подозреваемый мёртв. Это произошло до того, как на вас было совершено покушение. А вот ваш руководитель Пётр Зимякин бесследно исчез. И у нас имеются все основания подозревать, что именно он причастен к покушению. – И что требуется от меня?.. Пытаюсь переварить услышанное. Зимякин… человек, который вырастил меня в журналистике. Наставник, учитель, старший товарищ. Именно он порекомендовал вышестоящему руководству назначить меня военным журналистом. Поручился за меня. И в итоге оказался предателем, участником тяжкого военного преступления. Может, я всё ещё нахожусь в коме? И всё это – жестокое искажение моего разума? – Вы не сможете приступить к работе до тех пор, пока дело расследуется. Вам придётся вернуться в Петербург на реабилитацию. К вам приставят охрану – наших ребят вы даже не заметите. – И как долго мне придется находиться на «реабилитации»? – в моём тоне больше иронии, чем вопроса. – Столько, сколько понадобится. Дима, да вы не переживайте, – его голос внезапно становится снисходительнее, и это напрягает, – живите обычной жизнью и ни о чем не думайте. Скорее всего, Зимякин не вернётся в Россию, но мы обязаны перестраховаться. – Я просто не до конца понимаю: какова моя роль во всей этой истории? Почему именно на меня совершено покушение? – Дело в том, что ни Руднев, ни Зимякин не узнали, кто их сдал. Похоже, что вы входили в круг их недоброжелателей. Своими сомнениями и лишними расспросами вы вызвали подозрения. – Да я толком-то ничего и не успел спросить, – недоумеваю от происходящего. – Хватило пары вопросов, которые для вас казались невинными. А для тех, кому светило пожизненное за госизмену, – это уже угроза. – Пустите меня! Я нужна ему! – из коридора слышится громкий женский голос, обладательница которого на грани истерики. Дверь распахивается, и на пороге появляется взволнованная Катя. За ней – растерянные медики и крайне недовольный Сырков. Большие глаза девушки горят искренним беспокойством. От её несчастного, изнемождённого вида где-то в груди шевелится чувство вины. – Екатерина, вам туда нельзя! – пищит молоденькая медсестра. – Я уже ухожу, – спокойно отвечает Воеводин, быстро оценивая ворвавшуюся в палату девушку, затем снова кидает на меня не терпящий отказа взгляд. Сейчас он совсем не похож на неприметного мужичка с барсеткой. – Полагаю, мы договорились? – Да, – бормочу в ответ, провожая его не самым доброжелательным взглядом. ***– Я так давно мечтала побывать в Санкт-Петербурге! – лепечет Катя нежным голоском, прижимаясь ко мне со спины и выглядывая в окно купе. Знакомые городские пейзажи, «приправленные» привычным шквалом летнего дождя, разжигают в груди неподвластное чувство тоски. Невольно ловлю себя на мысли, что не желал признаваться самому себе, как скучал по этому городу. Иногда мы не осознаём, как нам чего-то не хватает, пока мы этого не увидим или не почувствуем. Дачные постройки с несуразными крышами, куполами и псевдоготическими шпилями сменяются ржавыми гаражами, плавно переходящими в разношерстные высотки и аккуратно подстриженные газоны местных парков. Ощущая резкий укол в районе сердца, я вдруг понимаю простую истину: родной город ассоциируется у меня только с одним человеком – с той, о расставании с которой я запретил себе жалеть. Я шёл к своей цели не один год. Неужели какая-то девчонка могла бы встать между мной и долгожданной карьерой? Со временем оказалось, что смогла. Жгучая эйфория сменилась тоскливой горечью. Меня терзали сомнения, а чувство неправильности происходящего выжигало нутро паяльником. Я мог бы сделать всё иначе. Подобрать другие слова. Мог бы что-то пообещать. Я ведь сам хотел этого не меньше, чем она. Мог бы попытаться вплести Леа в свою жизнь. Разочарование, отразившееся в глазах цвета молочного шоколада, до сих пор цепляет рёбра крюком воспоминаний. В нашу последнюю встречу в парке я самоуверенно решил, что зарождающееся чувство смогу загасить без особого труда. Как самый тупой индюк, подгорающий в духовке с овощами, чтобы позже быть съеденным американской семьёй на День благодарения, я не сомневался, что стоит уйти с головой в работу и всё непременно забудется. Но вместо того, чтобы дать шанс Леа, я дал его другой. Каким-то образом мой функционирующий мозг посчитал, что сердце можно обмануть. И вот милая и приветливая волонтёр Катя, с которой мы случайно пересеклись в горячей точке, едет со мной в северный город в роли моей официальной девушки. – Ты ни разу здесь не была? Я поворачиваю голову, и её тёплые губы тут же присасываются к моей щеке. – Н-е-е-т, прикинь, – смеётся она, скользя носиком по скуле. Тоненькие ладошки заползают под майку – к пульсирующим, ещё не до конца зажившим шрамам. От её прикосновений мне тепло и хорошо, но желания содрать с неё одежду и присвоить женское тело себе нет и не было. Поэтому я просто целую её в красивые пухлые губы, чтобы сделать ей приятно. – В школе нам предлагали организовать поездку, но не у всех нашлись деньги. Питер для обычной иркутской семьи – удовольствие дорогое. Мои родители не могли себе такое позволить. Несколько месяцев назад Кате исполнилось девятнадцать. Тогда мне ещё казалось, что я поспешил, начав отношения с такой юной девушкой. Но стоило мне увидеть, как проявляется вовсе не детский характер, как отважно она оказывает необходимую помощь, все сомнения по поводу её возраста тут же исчезли. – Нас встретит кто-нибудь из твоих родственников? – спрашивает она. В больших карих глазах загораются хитрые заинтересованные огоньки. Под «родственниками» она наверняка подразумевает мою маму, с которой мечтает познакомиться. Но я пока не готов впускать Катю так глубоко в свою жизнь. – Нет, мама, к сожалению, не может приехать на вокзал, – лихо вру, не желая её расстраивать. Хотя доля правды в этом есть: мама действительно не может нас встретить. – Сестра ещё слишком мала, а с отцом мы не поддерживаем общение. – Жаль, – опечаленно мяукает, – но ничего страшного. Ещё успеем познакомиться.