Глава одиннадцатая

Виктор

Отличная была идея забрать Аврору с работы. Пришлось проснуться спозаранку, зато развлекся. Еще бы кофе и чего-нибудь закинуть в желудок – и можно считать день удавшимся. Но все же мужская жизнь полна неожиданностей: вроде бы и подарил цветы, а все равно мудак.

– Так мы едем завтракать?  Я бы позавтракал.

Молчит. Надулась, вцепилась в ирисы, и молчит. Глазки сонные, уставшие, вся взъерошенная и нахохлившаяся. Забавная.

– Как первые сутки? Не вписалась в коллектив?

Аврора не выдерживает:

– Тебе обязательно было это делать?

– Что?

– Цветы! Она на следующей смене меня в корзину упакует!

– Ты что, собираешься возвращаться на работу, где тебя будят водой из брызгалки? И учиться у этой стервозины, которая – цитирую – грозится упаковать тебя в корзину?

– Да, я собираюсь туда вернуться.

– Зачем?

– Затем, что в жизни не все так просто и весело, как ты привык. И приходится сталкиваться с такими, как Альбина. Если убегать, поджав хвост, то никогда не добьешься успеха.

– Ты что, нашла мотивационные ролики с ютьюба? Ни один вменяемый человек не позволит так с собой обращаться, котенок.

– Я могу за себя постоять, – холодно говорит Аврора.

– Как скажешь. Тебе надо спать. Но сначала поедим, что-то я сомневаюсь, что твоя Альбина поделилась с тобой обедом. Ты предпочитаешь классический континентальный завтрак или что-то другое?

– Хочу в Макдональдс.

Я даже отрываюсь от дороги, чтобы взглянуть на Аврору и понять, не шутит ли она. Не шутит.

– Котенок, прекрати капризничать, я хочу позавтракать в нормальном месте. В соседней башне есть ресто…

– Хочу! В! Макдональдс! Ни разу там не была. Хочу!

– Аврора, хватит! Не знаю, за что я отгребаю, то ли это новый виток твоей ненависти, то ли я сам не заметил, как наступил тебе на хвост, но мы сейчас на одной стороне. Давай ты прекратишь вести себя, как капризный подросток…

– А ты выключишь папочку. Или посети психиатра, потому что приставать к девушке, которую воспитываешь, аморально.

– Я к тебе пристаю?! Так в этом причина? Тебе стало стыдно, и ты решила, что я тебя домогался, чтобы не признаваться самой себе, что со мной было хорошо?

– Тоже мне, событие, – фыркает маленькая заноза. – С тобой половине города было неплохо, судя по всему, и что? Присмотрись к Альбине. Она совсем не против «хорошо», да и букеты сама себе сможет делать.

Я начинаю смеяться, а Аврора злобно сопит. Кажется, если бы не инстинкт самосохранения, она избила бы меня букетом прямо в машине.

– Ты ревнуешь!

– Тебя?!

– Ну, возможно, Альбину. Но это маловероятно.

– Просто беспокоюсь, чтобы ты не притащил от нее букет.

– Что, прости?

– Вон! Макдональдс! Сворачивай!

Ладно, ее взяла. Я резко разворачиваюсь, благо, машин почти нет, и подъезжаю к окошку заказов для машин. Нет никакого желания сидеть в безликом зале за столом из дешевого пластика и жевать безвкусную хрень.

– Что будете заказывать? – спрашивает девушка.

– Ой… не знаю… а что обычно берут?

– Сейчас действует меню завтраков. Могу предложить «комбо» из МакМаффина, картофельного хэшбрауна и кофе.

– Хорошо, давайте, – послушно соглашается Аврора.

Вот бы так же послушно согласилась не возвращаться на работу. Я бы ей подыскал что-нибудь у себя…

– Для вас?

– Черный кофе без сахара и молока, большой.

– Ты же хотел завтрак, – равнодушно бросает Аврора.

– Вот именно.  А ты раскапризничалась, теперь я буду голодный и злой.

Спустя некоторое время мы получаем два стаканчика кофе в картонной подставке и пакет, из которого доносятся противные запахи фастфуда. Не скажу, что всегда брезговал дешевыми бургерами, но с тех пор, как появились деньги, мне не приходило в голову заглядывать сюда. Рогачев, конечно, вряд ли вообще хоть раз был в Макдональдсе, а значит, и Аврора туда не заглядывала.

Удивительно, кто-то, получив свободу от родительской опеки, начинает пробовать алкоголь, оргии и автостоп. А котенок пробует бургер.

Сосредоточенно и задумчиво жует, облизывает соус с верхней губы – и я даже готов полюбить индустрию фастфуда.

– Вкусно.

Она сует мне под нос обкусанный бургер, когда мы останавливаемся на светофоре, и я принимаю его за символ мира. Почти как трубка, только бургер мира. Нельзя же отказываться от такой удачи. Я кусаю бургер и нехотя отмечаю, что с голодухи он не так уж плох. Специфический химозный вкус, но желудок благодарно урчит.

Надо будет запомнить, что голодный котенок – злой и ревнивый котенок.

Какой-то драник, что еще валяется в пакете, мы съедаем уже разделив по-братски, пополам. В машине воцаряются хрупкий мир и легкий аромат кофе. После завтрака у Авроры, не спавшей толком двое суток, начинают закрываться глаза. И, когда я выключаю зажигание на парковке дома, она уже крепко спит, прислонившись лбом к стеклу. Ирисы по-прежнему лежат у нее на коленях. Красивый букет. И красивый эффект от него. Что бы Аврора ни говорила, ей понравилось. Где-то глубоко внутри она совершенно точно испытывала удовольствие, глядя, как бесится эта девица из цветочного. Я и дразнить ее начал этим букетом только потому что взбесился: измученная Аврора спала прямо за прилавком открытого магазина, куда мог войти любой придурок, а эта Альбина выплыла совершенно выспавшаяся и довольная жизнью.

Зато у меня есть спящая Аврора. Забавно.

Она не просыпается ни когда я выхожу из машины, ни когда захлопываю водительскую дверь. Ей плевать на неудобную позу, кресло, цветы, так сильно вымотали первые рабочие сутки. Мне удается просунуть руки под нее, чтобы поднять и вытащить из машины, не долбанув головой о дверь. А потом, не удержавшись,  я склоняюсь к ее губам и легко целую, языком слизывая сладость, оставшуюся от кофе.

Аврора хмурится и с трудом открывает глаза. Они норовят вот-вот закрыться против ее воли.

– Что ты делаешь?

– Ничего, вспомнил сказку про спящую красавицу и подумал: вдруг версия, где принц целует Аврору на подземном паркинге тоже сработает? Правда, забыл об одной важной детали.

– О том, что это должен быть поцелуй любви?

– О том, что я не принц. Но сказка, где какой-то гоблин совратил принцессу тоже прикольная. Поехали кататься на лифте, я специально заколдую его, чтобы он приехал на нужный этаж.

Аврора не сопротивляется, когда я несу ее к лифту, кажется, она снова засыпает, прислонившись к моей груди.  Невольно вспоминается, как я провожал Надю до пентхауса в отеле. Как она попыталась поцеловать меня, совсем не возражая против продолжения в номере, и на миг в голову пробралась шальная безумная мысль.

Если Надя не лжет, я могу получить все, что хотел долгие годы.

Я все равно должен отпустить Аврору. И, когда останусь один на один с пустотой, смогу начать жить снова… с ее матерью.

Только хочу ли?

Звонок раздается прямо возле дверей. Я матерюсь сквозь зубы, но Аврора слишком крепко спит, чтобы реагировать на звонки, а у меня есть гарнитура.

– Виктор Викторович, я все проверил по Надежде Шаталиной. Она прибыла рейсом ELT-1456 из Миннеаполиса около недели назад. У нее вид на жительство в США. Я не нашел информации о переводах от Леонида Рогачева для Шаталиной, но его юрист передал нам далеко не всю информацию, полагаю, по распоряжению самого Рогачева.

– Хорошо.

Я прохожу в спальню, кладу Аврору на кровать и неторопливо расшнуровываю ее кеды.

– Значит, все в порядке? Все совпадает?

– В принципе, да. Только с адресом вышла заминка. Я проверил тот, что указан ею в таможенных документах. Если она там и жила, то снимала, потому что сейчас жильцы совершенно другие. И они не слышали о Надежде Шаталиной.

– То есть она там не жила?

– У нас нет доступа к такой информации. Вполне возможно, что дом был в аренде, а теперь его сдали другим.

– Хорошо. Что-то еще?

Еще мне не хочется уходить, потому что Аврора уже крепко спит, а я даже не успел закрыть жалюзи и накрыть ее одеялом. И раздеть тоже не успел, хотя категорически запретил себе это делать. Нельзя даже притрагиваться к ней, пока она спит. Но как же хочется! Я бы с удовольствием вздремнул рядом, на нормальной постели. Почему я сделал в квартире всего одну спальню?

– В штатах о ней не так много информации. Никаких проблем с законом, никаких инцидентов.  Больница, где она работала, не дает информации о сотрудниках. Я могу поговорить с соседями и разыскать владельцев ее дома, но это займет время.

– Да, сделай. И попробуй найти коллег.

– Это сложно сделать дистанционно. Может, мне лучше вылететь в штаты?

– Я пока не хочу, чтобы ты оставлял мою жену. Сделай, что сможешь отсюда, а потом разберемся. Что со слежкой за ней?

– Она покидала номер лишь чтобы дойти до супермаркета. Купила немного еды и вернулась в номер. Она не говорила по телефону и не пользовалась сетью. Насколько я понял, весь вечер Надежда смотрела телевизор.

– Хорошо, продолжайте.

Итак, Надя не врет. Она приехала из Миннесоты, у нее вид на жительство в США, и, похоже, она действительно вернулась ради меня. Она отрицает наличие дочери – и это основная причина, почему Аврора в неведении. Этому может быть объяснение, вот только какое? Самое логичное: Рогачев сказал, что ребенок умер. Он то же самое проделал с Авророй, так почему бы и не солгать жене?

Но я почему-то продолжаю копать. Все это слишком странно, слишком быстро и слишком… в один момент.

Кстати, о моменте.

Меня мучают кошмары, но это логично, верно? Я не ждала ничего иного. Но я думала, кошмары будут о нем. А эти сны… как будто я – героиня всех фильмов ужасов сразу. Я убегаю от маньяков, встречаю чудовищ, погибаю во время наводнения и пожара. Каждую ночь просыпаюсь и не могу дышать. Проверяю замок на двери, закрываю окна и включаю весь свет, который могу найти. Кошмары меня изматывают. Особенно один, в котором все люди вокруг – монстры. Если смотреть достаточно долго, они меняются. Их черты заостряются, глаза вылезают из орбит, а рты превращаются в хищные пасти. Они не умеют говорить, только тянут ко мне когтистые лапы.

Все.

Муж. Отец. Однокурсники.

Сны мешаются с реальностью, и я уже боюсь смотреть людям в глаза, боюсь, что если задержу взгляд чуть дольше, монстры из подсознания проберутся в наш мир.

Я схожу с ума. Я не могу попросить помощи у семьи, ведь она – всего лишь формальность. Отец придет в ярость, ведь сумасшедшая дочурка – страшный скандал. А муж…

Мне придется вытащить из болота саму себя, а для этого надо победить чудовищ.

Я прочитала, что срок давности за изнасилование составляет десять лет. Я вряд ли смогу подать заявление, мне слишком страшно, но неужели в этом мире не найдется анонима, ведь любое сообщение о преступлении обязаны проверить…

Правда, чтобы обвинить кого-то в таком преступлении спустя пять лет, нужны неопровержимые доказательства. Только тогда подонка можно посадить.

Вы удивитесь, дорогие читатели, но доказательства у меня есть.

Аврора

Смс с незнакомого номера будит меня около трех часов дня. Смс с неизвестного номера и содержит только ссылку. Я помню инструкции Островского и не собираюсь переходить, но вдруг понимаю, что ссылка ведет на сайт цветочного салона Леси, и палец сам касается экрана.

Это страница с отзывами.

«Отвратительно!

Получил мокрую корзину цветов, которые сдохли через шесть часов. Вырвите руки вашему флористу».

И фото. Той самой корзины, которую делала я.

– Вот черт…

Из приятного и крепкого сна я вернулась в свое любимое состояние: фоновой тревоги. Выражение «камень на душе» совсем не метафорическое. Во всяком случае, когда меня что-то грызет, я почти физически ощущаю тяжесть. И вот, здравствуйте, ужасный отзыв на мой первый букет.

И что я сделала не так?

«Леся, привет. Ты видела отзыв на букет, который я делала? Давай я завтра выйду на смену и все исправлю?».

«Привет, видела. Пока разбираемся, просматриваем все цветы. Возможно, брак поставщика».

«Но мне можно выйти завтра?».

«Если хочешь – без проблем».

«Прости…»

«Да ладно))) Разберемся».

Что ж, Леся хотя бы не злится за мой косяк, а еще есть шансы, что он даже не мой. Но если бы это помогло! Сердце стучит, как сумасшедшее. Я даже не знаю, чего именно боюсь. Увольнения? Осуждения? Насмешек? Как же сложно разобраться в собственной голове!

Переживания о неудавшемся букете полностью поглощают мое внимание.  Я думаю об отзыве, пока принимаю душ, переодеваюсь в домашнюю пижаму и сушу волосы. Вернувшись в комнату, я даже не сразу замечаю, что в комнате не одна. А потом вздрагиваю, видя Виктора, который стоит у окна, глядя на бесконечность, открывающуюся с такой высоты.

– Почему ты не на работе? – спрашиваю я.

– Я собирался. Но пришлось остаться.

Что-то не так. Я чувствую его напряжение, в воздухе в буквальном смысле висит что-то тяжелое, гнетущее. Это ведь не из-за отзыва… Островский не может о нем знать! Или может? Но какое ему дело до моей работы?

– Что-то случилось?

– Не знаю. Ты мне скажи.

Я сажусь в постели, подавляя порыв закутаться в одеяло. Снова чувствую себя школьницей, чьи родители вернулись с собрания, и надо мной вот-вот разразится буря.

Островский меряет шагами комнату, не удостаивая меня даже взглядом, и я с каждой секундой нервничаю все сильнее и сильнее.

Наконец Виктор садится на постель рядом и долго молчит. Я вдруг ловлю себя на мысли, что хочу к нему прикоснуться. Мне нравятся его руки. И запах. И голос. И все это пугает.

– Насколько сильно ты меня ненавидишь?

Я ожидаю чего угодно, но только не этого!

– Что?

– По шкале от одного до десяти, где один – это человек, которого ты пригласишь на день рождения, и десять – которому без колебаний отрежешь яйца. Насколько?

– Я… Я не знаю.

– Это простой вопрос.

– Не такой простой, как тебе кажется. Почему ты спрашиваешь?

– Хочу знать. – Он пожимает плечами.

– Сначала ненавидела сильно. Очень. А теперь не знаю… нет, наверное, ненависти нет.  Я не могу к тебе привыкнуть. Не привыкла думать, что ты на моей стороне. Что можно попросить помощи. Мне сложно разговаривать с тобой и… ну… порой сложно даже смотреть в глаза. Я как будто почти тебя не знаю. Не знаю ничего о твоем прошлом. Где ты вырос, где учился, как познакомился с моим отцом, чем вообще занимаешься, что любишь и все такое. Мы дважды практически занимались сексом, а я даже не знаю, есть ли у тебя хронические заболевания и какая у тебя группа крови.

– Да, если я впаду в кому, ты будешь чувствовать себя неловко перед врачом. Впрочем, в тюрьме вряд ли опрашивают родственников.

– Что? – Я хмурюсь. – О чем ты?

– Мои айтишники отследили адрес компьютера, с которого публикуют блог.

Он тянется к противоположному краю постели, и я замечаю там свой ноутбук. Несколько нажатий пробела выводят его из режима сна, и экран услужливо демонстрирует страницу в блоге. Островский терпеливо ждет, пока я дочитаю очередную статью.

Когда я дохожу до конца, то чувствую тошноту. Комната покачивается, а внутренности сплелись в тугой узел. Мне еще никогда не было так страшно. До дрожи. До нехватки воздуха. Не нужно представлять, что будет, если аноним исполнит угрозу. Виктор может лишиться свободы, а я – шанса на новую жизнь. Без опостылевших страха и ненависти.

– И что за адрес? Они узнали, кто автор?

Вместо ответа Островский стучит пальцем по экрану, и я всматриваюсь повнимательнее. Сначала я не понимаю, что искать, а когда наконец доходит, сердце замирает и грозит так и не начать биться вновь.

На моем компьютере выполнен логин. Есть кнопки «редактировать запись» и «добавить новую», светится окошко для комментариев.

Кто бы ни размещал записи в блог, он делал это с моего ноутбука.

***

– Ты… ты думаешь, это я? Думаешь, я солгала и все это время делала записи?

– Я не знаю. Это логично, не находишь?

Виктор поднимается, и я вскакиваю следом.

– Нет!

Меня трясет от мысли, что он обвинит во всем меня. И от того, что кто бы это ни писал, он имеет доступ к квартире Островского, к моему ноутбуку, к моей жизни… к нашим судьбам.

– Это не я! Я никогда бы не стала писать… черт, да там чушь какая-то! Мне никогда не снились такие кошмары! Да, я испугалась, поставила замок, но и только! Я злилась на отца и ненавидела тебя, но я не собирала доказательства, чтобы мстить! Я никогда даже не думала, чтобы в чем-то тебя обвинить… Я…

Вот это – кошмар. Заставлять себя говорить, когда хочется забиться в самый темный угол. Смотреть ему в глаза, когда хочется отвести взгляд.

– Я не хочу, чтобы тебя посадили. Не знаю, как это остановить, но… я ведь могу сказать, что это ложь, да? Какие бы ни были доказательства! Я смогу сказать, что это все ложь, что у нас был совершенно нормальный брак, что все было по согласию! Они поверят ведь, поверят, да?

Мне хочется вцепиться в его плечи ногтями, причинить боль, потому что я не понимаю, верит мне Виктор или нет. Внезапно и сродни ушату холодной воды я понимаю, что не хочу быть врагом Островского. Боюсь, потому что врагов он безжалостно уничтожает. Но еще и не хочу. Не вынесу, если он будет думать, что я готова вывалить всю нашу историю в интернет, лишь бы ударить побольнее.

– Поверят?!

– Не знаю, – хрипло отвечает он. – Смотря что за доказательства. Если видео или запись какого-то разговора…

– Можно сказать, что это была игра! Что мы просто так… развлекались. А разговор… я не знаю, можно ведь придумать какое-то объяснение! Никто не осудит человека, если якобы жертва утверждает, что все ложь!

– Ну и дура! – вдруг рычит Виктор. – У тебя есть шанс на справедливость! Все получили по заслугам! Твой папаша, я – живи себе свободно, с чувством полного удовлетворения! Что ты творишь?! Не ты?! Не твой блог?! Очень плохо, Аврора, потому что он должен быть твой! Хватит уже смотреть оленьими глазами, защищай себя! Что с того, будут ли они о тебе говорить? И так говорят и говорили, тебе собственный отец много чего сказал, какая разница, что скажет толпа?! Сделай уже что-нибудь, посади поддонка! Назови хоть одну причину, почему надо врать, что я тебя не насиловал?!

– Хватит… – Я закрываю уши руками. – Не говори…

Виктор силой заставляет меня слушать.

– Что не говорить? Это слово? Думаешь, если его не произносить, что-то изменится?!

– А если ты сядешь, что изменится?

– Не знаю. Мир, может? Станет справедливее.

– Мир переживет без этой справедливости.

– А ты?

– Я пережила.

– Не верю.  Еще неделю назад тебя трясло, когда я был рядом. Ты не думала, что автор блога, пусть это и не ты, вовсе не враг тебе? Не думала, что он просто пытается объяснить, что насильник должен сидеть? Только не надо мне говорить о прощении! Подумай, что бы ты сделала, если бы так поступили с твоей дочерью. Подумай, если бы это был не я, а наркоман, случайно попавшийся тебе по дороге из клуба? Все еще хочешь прощать? Думаешь, это так работает, котенок? Если есть деньги и умение доводить до оргазма, то изнасилование не считается?

– Тогда что же ты не сдашься? Иди в полицию, да расскажи им все. Это же так просто и справедливо!

– А я и не святой.

– А я должна быть?

– Явно пытаешься.

Я вытираю слезы тыльной стороной ладони. У меня не осталось сил.

– Мне уйти? – спрашиваю я.

– Нет. Пока я не удостоверюсь, что какие бы там ни были доказательства, они угрожают только мне. Это может быть игра и против тебя.

– Тогда что не так? Ты сам привез меня сюда, приставил охранника и не отпускаешь ни на шаг. Если думаешь, что это я, просто выгони, и все. Или что ты там делаешь с теми, кто тебе угрожает. А если веришь, то прекрати, пожалуйста, прекрати постоянно обо всем напоминать! Я хочу жить! Дальше! Как все девушки живут, понимаешь?! Работать, найти хобби, завести собаку! Гулять, шопиться, ходить на маникюр, встречаться с друзьями! Ходить на свидания, заниматься сексом! Все, что делают в моем возрасте! И мне не нужны твои нотации, потому что Я В ПОРЯДКЕ, ЯСНО?!

Глаза Виктора темнеют из-за расширившихся зрачков. Я инстинктивно отступаю на пол шажочка, едва не спотыкаюсь о кровать и замираю, не в силах шевельнуться.

– В порядке, значит. Заниматься сексом? Ну, давай.

До меня далеко не сразу доходит смысл его слов.

– Что?

– Раз ты в порядке, забили и живем дальше, давай займемся сексом, почему нет? Ты со мной кончала, я умею обращаться с девушками твоего возраста в постели. Если тебе не нужны нотации, котенок, давай проведем вечер в постели. Что ты на меня так смотришь? Посмотри в зеркало, Аврора, посмотри. Знаешь, как смотрят на мужчину, который предлагает секс? С желанием – если оно присутствует. Или с отвращением, например. С насмешкой иногда. Иногда – на самом деле крайне редко – с извинением. Жалостью. Не со страхом, котенок.

– Да, действительно,  вот предложит тебе маньяк в подворотне переспать, а ты на него посмотришь с извинениями. И еще с жалостью, – говорю я.

– Только я не маньяк из подворотни. Ты не в порядке. Ты хочешь знать, что не так? Не смей врать, чтобы меня выгородить! Молчать – молчи, но не смей врать, ясно?! У нас НЕ БЫЛО секса по согласию. У нас НЕ БЫЛО нормального брака.

Его слова лишены смысла, я трясу головой, пытаясь уловить суть, но нахожусь как будто во сне, когда детали паззла кажутся знакомыми, но никак не хотят складываться в единую картинку.

– Почему? Это же все решит.

– Ничерта это не решит.

Мне чудится в его голосе усталая обреченность. А в моем отчетливо слышится мольба.

– Я просто не хочу, чтобы ты пострадал.

– А есть разница?

– Была же, когда ты соврал, что не можешь иметь детей. Мы не желаем друг другу зла. Это ведь хорошо… лучше, чем ненависть. Я не хочу тебя ненавидеть. И не хочу, чтобы ты ненавидел меня.

– А я хочу, – хрипло говорит Островский.

Я морщусь. Слова иногда могут больно царапать где-то за грудиной.

– Просто хочу. Тебя. И это катастрофа.