Глава семнадцатая

Виктор

Я негромко ругаюсь сквозь зубы, инстинктивно пытаясь оттеснить Аврору обратно к машине. Для чего? Боюсь, что у Нади оружие? Она не выглядит агрессивной, но и нормальной она тоже не кажется. Глаза возбужденно горят, а губы слегка подрагивают. Красивая и яркая – определенно готовилась к встрече. Как она узнала, где я живу? Никак не могу вспомнить, говорил ли…

Аврора ее узнала. Никогда не видела, но тотчас узнала и испугалась. Надо как-то ее увести как можно дальше, но я понятия не имею, как.

– Это твоя девушка, Витя? Ради нее ты от меня отказался?

– Что значит отказался? – Аврора смотрит на меня круглыми от удивления глазами. – Вы что… у вас что-то было? Я напутала… я наверное обозналась. Обозналась ведь, да?

Мне очень хочется сказать «да». Это лишь похожая на твою мать женщина, просто бывшая, роман с которой пролетел так быстро, что я даже толком ничего не запомнил. Всего лишь бывшая. Она не знает тебя, а ты перепутала ее с матерью, так иногда бывает, похожих людей ведь очень много.

Лицо Нади светлеет.

– Это она, да? Она? Моя дочь? Аврора… да, я помню… Ты ее нашел! Ты нашел нашу дочь…

Я физически чувствую, как Аврора вздрагивает и отшатывается. Рукой я хватаю воздух, не успевая поймать ее.

– Дай мне посмотреть на тебя, дай… сколько же лет я ждала возможности тебя увидеть! Почему ты не сказал, что нашел нашу дочь, Вить?

– Дочь…

– Аврора! – Я пытаюсь говорить максимально четко и холодно, потому что она выглядит так, словно вот-вот отключится. – Послушай меня. Это неправда. Я делал тест, мы с тобой не родственники.

– Ты делал тест?

На секунду я закрываю глаза. Как же сложно все объяснить!

Она вырывается и обхватывает себя руками, словно на парковке вдруг становится холодно.

– Когда ты делал тест?

– Давно. Я проверил трижды. Ты не моя дочь.

– КОГДА?!

– После той ночи.

Она поехала к врачу, чтобы избавиться от ребенка, если вдруг он чудом случился, а я поехал успокаивать совесть. Тогда, перед дверьми лаборатории, я поклялся, что если тест покажет отрицательный результат, я никогда в жизни не посмотрю больше на Аврору. Забуду об ее существовании раз и навсегда, только бы не совершилось непоправимое. Как только нарушил обещание – свершилось.

– Значит, вы с мамой…

Она поворачивается к улыбающейся Наде. Улыбка застыла на ее лице, словно оно кукольное.

– Ты умерла! – говорит Аврора. – Умерла при родах!

– Я похожа на мертвую, милая? – фальшиво улыбается Надя. – Мне было непросто вернуться. Но что не сделаешь ради счастья? Я так долго мечтала, как увижу вас! Любимого мужчину и нашу дочурку. Теперь мы сможем наконец-то построить семью, о которой мечтали.

Она словно не слышит, как и Аврора. Не отрываясь они смотрят друг на друга.

– Мне надо много тебе рассказать. Вряд ли люди, которые тебя растили, рассказывали тебе о родителях. О том, как мы любили друг друга. Как мечтали уехать к морю. Нам пришлось расстаться, но я знала, что однажды мы сможем быть вместе. Ведь я носила под сердцем его ребенка.

– Бред! – отрезаю я. – Ты бредишь. Аврора – не моя дочь, и ты это знаешь. Либо ты сумасшедшая.

– Все влюбленные немного безумны. Скажи, Вить, ты скучал по мне? Вспоминал меня? Искал меня в лицах прохожих? Потому что я все это делала. Мне казалось, я вижу тебя везде. На улице. В банке. На работе. В больнице. На каждом шагу мне чудился ты, казалось, стоит протянуть руку – и я тебя коснусь. А ты? Ты вспоминал меня? Грезил о нашей встрече?

– О, да, – с трудом говорит Аврора. – Он вспоминал.

– Котенок…

– Моя мать?! – поворачивается она и бьет что есть силы меня по щеке. – Мать?! Так вот что тогда случилось?! Ты думал, я – это она?!

Она хватает ртом воздух и зажимает уши руками, будто не слышать всего этого – единственный способ не сойти с ума. Ее до боли жалко, потому что сейчас на моих глазах на тысячу осколков разбивается только что склеенное сердечко. Я всегда понимал, что если Аврора узнает правду, она никогда не простит. Не любовь к ее матери, не чужое прошлое, а наше с ней.

Даже не знаю, собирался ли ей когда-либо рассказывать. Она почти мне доверилась, но теперь, наверное, никогда не сможет больше произнести моего имени. Это читается в ее глазах. Она снова смотрит, как той ночью: с немым вопросом, за что с ней обошлись так жестоко. Раньше она считала, что это случайность, а теперь знает причину.

И я хочу снова собрать ее по кусочкам, девушку, в которую я влюблен, но не могу.

Я не умею склеивать разбитые сердца. Только разрушаю все, к чему прикоснусь.

– Отвечай мне! Тогда ты принял меня за нее?!

– Да. Один-единственный раз. Котенок, я…

– Не надо меня так называть!

– Аврора, у нас с Надей двадцать лет назад был роман. Потом она вышла замуж за твоего отца, и с тех пор мы не виделись. Я действительно принял тебя за нее, я был пьян…

– Надя… – Она нервно смеется, вспоминая случайно прочитанное сообщение. – Надя… моя мать жива, и ты знал все это время! Знал и делал вид, будто это всего лишь бывшая! Спал со мной, потому что я на нее похожа!

– Нет. Ты на нее не похожа.

– Так не похожа, что ты даже не смог отличить меня от нее? Что спустя двадцать лет так по ней страдал, что потащил ее дочь в постель силой! А потом делал тесты… а если бы они показали родство?! Что бы ты делал?!

Аврора вытирает глаза. Мне кажется, что Нади здесь не существует. Я смотрю только на ее дочь, но не знаю, как вытащить ее из этого пришибленного состояния. От веселой и чувственной девушки не осталось ни следа, мы будто вернулись к тому уикэнду у моря. Она снова избегает на меня смотреть. И снова боится.

– Мне надо на воздух… – говорит Аврора и несется к выходу.

Я собираюсь последовать за ней, я не хочу оставлять ее наедине с болью и страхами, но Надя с неожиданной решимостью преграждает мне дорогу.

– Уйди с дороги, Надя, – мрачно говорю я. – Не вынуждай причинять тебе боль.

– А разве ты не сделал это? Витя-Витя… я не ждала, что ты будешь мне верен, но Аврора? Моя дочь? Как ты мог?

– Тот же вопрос к тебе. Ты ведь знаешь, что она не моя дочь. Что за мать скажет такое ребенку?

– А я ей мать? Я никогда не держала ее на руках, никогда не видела фотографий, никогда не слышала ее голос. Даже не знала, жива ли она. Все, что от меня требовалось – родить. Можно ли назвать ее моей дочерью? И почему я не могу бороться за то, что принадлежит мне лишь потому что когда-то ее родила?

Мне хочется двинуть ей в челюсть. Впервые в жизни я испытываю это ощущение по отношению к женщине. Но еще никто не вызывал во мне такой ярости. Я смотрю на Надю, но вместо чувств, которые к ней испытывал долгие годы, ощущаю только желание ее уничтожить. Потому что где-то там рыдает Аврора, забившись в самый дальний угол, и я вряд ли сумею ее догнать. Она может уйти навсегда, и я даже не смогу ее разыскать, потому что охотиться на девушку, все беды которой из-за меня, жестоко. А вот получится ли без нее прожить – хороший вопрос.

– Не говори мне о морали, Витя. Ты трахал мою дочь. Вряд ли потому что в этой серой моли есть что-то особенное, кроме схожести со мной.

– Она не похожа ни на тебя, ни на ту Надю, которую я когда-то любил. Сейчас ты – старая больная баба, озлобленная на весь мир. Уходи, я сказал!

Я срываюсь на крик, и Надя вздрагивает. Отступает на несколько шагов, но не сдается: глаза лихорадочно шарят по парковке, а руки мнут полы плаща. В ее движениях есть что-то странное, нервное, как будто она не до конца себя контролирует. И я почти уверен, что у нее не все в порядке с головой.

Как нельзя кстати звонит телефон. Я надеюсь, это Аврора, но номер незнакомый. Внутри зарождается нехорошее предчувствие, но ведь она ушла меньше пяти минут назад. С ней не успело бы ничего случиться. Или успело?

– Слушаю.

– Виктор Викторович? – Голос знакомый, но я не могу вспомнить, где его слышал.

Может, это что-то важное по работе, но мне плевать на нее. Плевать на все, я не хочу ни с кем говорить, я хочу найти Аврору и попытаться если не спасти то, что мы с ней построили, но хотя бы закрыть ее от обломков.

– Я. Что?

– Это Илья, помните? Вы меня уволили. Я присматривал за Шаталиной.

А, паренек, профукавший мобильник.

– И чего тебе? Две недели можешь не отрабатывать.

– Я хочу, чтобы вы передо мной извинились и взяли обратно на работу.

– Схуяль?

– Я не терял телефон. Шаталина его стащила. Специально, чтобы я не знал, что она порезалась. Я его нашел по геолокации.

– Ну, молодец, только какая мне разница, как ты его проебал? Сперли, в толчок уронил, да хоть нищим пожертвовал!

– Я проверил историю запросов, звонков и так далее. Она не просто его стащила и выкинула, она еще и пользовалась им. Я нашел ссылки на больницу, где Шаталина работала – по ее словам. Валентин давал мне задание выяснить побольше. Мне не дали информацию о сотрудниках, но в частном порядке я нашел, у кого можно спросить. И никто не подтвердил, что Надежда там работала, зато…

– Чего?

– Она там лежала. Была пациенткой. Это небольшой частный госпиталь. Я попросил парней поднять документы, и они выяснили, что Рогачев оплачивал Шаталиной лечение. А когда он умер, деньги перестали поступать, и ее выпустили.

– Диагноз?

Надя замирает, хотя до этого мерила шагами парковочное место и вытирала слезы. До нее начинает доходить смысл моего разговора. И я чувствую ни с чем не сравнимое напряжение жертвы перед охотником. Те мгновения абсолютного оцепенения, за секунду до прыжка.

– Маниакально-депрессивный психоз, шизотипическое расстройство и еще куча каких-то странных слов. Она уже резала себя, сбегала. Понятия не имею, как ее вообще выпустили. Может, какие-то заморочки с гражданством. Так что, Виктор Викторович? Я могу вернуться на работу?

Надя медленно отступает, с ужасом на меня глядя.

– Да, если вызовешь на парковку в моем доме психбригаду из MTG, а еще найдешь мою жену и убедишь уехать в хороший безопасный отель.

– Понял, сделаю.

Надя все еще надеется выкрутиться, а я испытываю колоссальное облегчение. Даже не могу ни с чем сравнить это чувство. Женщина, которую я когда-то любил, всего лишь больна. Она не превратилась в конченую суку, не обманывала меня, притворяясь той Надей. Она больна. Да, моей Нади, той, которую я обожал, скорее всего не существует, ее уничтожила болезнь, но болезнь сложнее ненавидеть.  Она убивает настоящее, но не трогает прошлое.

А в будущее я не пущу ее сам.

– Стоять!

Надя пытается рвануть к выходу, но я успеваю быстрее, и перехватываю ее руки на случай, если она пришла с оружием. Беглый осмотр карманов ничего подобного не выявляет, но я все равно на всякий случай не даю ей пошевелиться. Она брыкается и кричит, но мне плевать.

– Отпусти меня! Отпусти! Не смей! Ты мне никто! Ты не имеешь права! Я тебя посажу! Посажу за то, что ты делаешь! Я скажу, что моя дочь была несовершеннолетней! Ты сядешь!

– Успокойся! – встряхиваю ее я.

– Они лгут! Я здорова!

– Значит, тебе нечего бояться. Я всего лишь вызвал скорую. У тебя нервный срыв. Если ты не больна, они обследуют тебя и отпустят. Скажи мне, Надя, это твой блог? Ты писала о нас с Авророй?

– Отпусти, я сказала! Отпусти!

Она срывается даже не в крик, а в вой, и я даже не знаю, кого мне жальче: ее или Аврору, которая сейчас одна. Или Аврору, которой еще предстоит узнать, что ее отец двадцать лет держал мать в психушке.

Надю бьет крупная дрожь, которая не имеет ничего общего с холодом. На несколько мгновений мне кажется, что нам снова по двадцать, и мы снова обнимаемся в холодном подъезде старой пятиэтажки.

– Не бойся, – тихо и спокойно говорю. – Я тебе помогу. Я найду хорошего врача. Все сейчас лечится. Все будет хорошо.

Она затихает, устало опускаясь на пол, и я опускаюсь вместе с ней.

– Все будет хорошо, – повторяю я. – Я тебя не брошу.

– И ты бросишь ее? Будешь со мной? Бросишь ее, да? Да? Ты же не любишь ее, Вить? Не любишь?

– Люблю.

Но было бы проще ненавидеть. Тогда можно было бы остаться рядом с ней.

Аврора

Он звонит уже четвертый раз. Я знаю, что стоит взять трубку, так поступают взрослые люди, но я просто боюсь разреветься.  Мне хочется быть холодной, расчетливой, ироничной, принять все с невеселой усмешкой и навсегда попрощаться с Виктором Островским, но правда в том, что я совсем не такая. И я понятия не имею, как буду жить. Есть ли вообще в этом смысл.

– Алло.

– Привет.

– Привет.

Оказывается, это очень сложно: бесшумно вытереть слезы.

– Где ты?

– Так. Гуляю.

– Уже поздно. И холодно.

У него хриплый голос, в котором слышится усталость.

– Со мной все в порядке.

– Мы оба знаем, что нет. Надо поговорить.

– Я не могу. Я устала.

– Знаю, котенок, но если не поговорим, будет хуже. Вернись домой.

– Я не могу.

– Потому что снова меня боишься?

– Потому что мне очень больно.

– Да. Я знаю. И ничего не могу поделать. Поверь, я бы очень хотел сказать, что все неправда. Что я понятия не имею, что несла твоя мать, что она и не мать тебе вовсе, но я не могу соврать, так с тобой нельзя. Я очень ее любил. Так сильно, что когда потерял, не смирился. Знаешь, сколько баб я перетрахал? А думал всегда о ней. Напивался, и думал. Жалел, что не нашел, не вернул. Когда она уехала, мне казалось, таких будет еще много. Со временем забуду, встречу какую-нибудь, влюблюсь. А даже если нет, плевать, в жизни есть много других ценностей. Но забыть не получилось.

Каждое слово оставляет на сердце клеймо. Впечатывается намертво, все это я не забуду до конца жизни. Каждое слово. Такой странный контраст: родной голос, медленно и равнодушно убивающий меня.

– Я думал о ней, как о живой. И верил, что она жива, счастлива, что однажды мы даже сможем встретиться. Я не знал, что Надя вышла за твоего отца. Но в ту ночь в отеле снова напился и… увидел ее. Такую же, как двадцать лет назад. Я был так пьян, что даже не помню, как тебя изнасиловал. Ничего не помню, как только принял тебя за нее – сознание отключили. Неужели я ни разу не назвал тебя ее именем?

– Зачем ты это рассказываешь? – шепчу я.

– Потому что сейчас тебе больно. Это неправильная боль. Ты должна меня возненавидеть.

– Для чего?

– Тогда тебе будет легче.

– А ты? Тебе тоже станет легче? Или тебе никогда не было сложно? Секс со мной – легальный способ вернуть ощущение любимой женщины рядом?

– И да. И нет. Так что? Я называл тебя ее именем?

– Нет.

– Странно. – Я слышу, как он усмехается. – Я понял, что ты ее дочь, наутро. И узнал, как они с твоим отцом поженились, как разругались перед ее смертью в пух и прах из-за имени. Как она умерла, а он назвал тебя Авророй – потому что так просила Надя. Тогда мне казалось, мы оба ее любили. Я поклялся, что не взгляну в твою сторону. Я страшно боялся снова окунуться в ту иллюзию, когда верил, что Надя моя. Это все равно не было настоящим, а тебя бы убило.

– Я всегда была ее бледной копией. Напоминанием о не сложившейся жизни для отца и, как оказалось, для тебя. Нельзя ненавидеть мать, но я ненавижу! Из-за нее у меня не осталось… меня.

– Незадолго до смерти твой отец позвал меня на разговор и сказал, что ты собираешься подать на развод. Он просил помочь тебе, научить тебя жить самостоятельно. У него осталась куча денег, недвиги, бизнес, но надо всем кружили падальщики. Твой отец боялся, что тебя убьют в ту же секунду, как ты подпишешь документы на наследство.

У меня страшно болит голова.  Я на набережной, здесь прохладно и свежо, но мне все равно не хватает воздуха, а в груди будто проворачивают раскаленный прут.

– Он оставил все мне и попросил поставить тебя на ноги. Вывести для тебя часть денег постепенно, научить с ними управляться. Как-то жить. По моей задумке ты должна была купить квартиру как можно дальше от родного города. Выбрать профессию. Пойти учиться. Выпасть из поля зрения всех, кто хоть немного верил, что ты что-то получишь. Все должны были убедиться, что я – мразь, оставившая бывшую жену без денег. А потом ты получила бы достаточную для безбедной жизни сумму. Как тебе план?

– Хреновый. Я ненавидела вас обоих.

– И это часть плана. Ненависть – отличный мотиватор. А потом полез этот блог, и я его не учитывал. И того, что было после, не учитывал. Я не зря избегал тебя пять лет, потому что как только посмотрел…

– Понял, что есть шанс вернуть маму?

– Нет, о таком я не думал. Но меня так накрыло, ты не представляешь. Я поддался соблазну и оставил тебя рядом с собой, хотя мог отправить тебя в любой город, сделать новое имя, документы – и какая разница, что напишут в блоге? Но мне хотелось тебя защищать, потому что так я мог делать вид, будто все это ради тебя, а не ради моих желаний. Ну а потом вернулась Надя. Она не хотела о тебе говорить, а я не стал говорить тебе. Но ее, естественно, не устраивало наличие у меня девушки. Вот так все и вышло.

– Ты ее любишь?

– Не думай обо мне.

– Значит, любишь.

В глубине души я все еще надеюсь, что он скажет «Нет, я люблю тебя. Мы были вместе не потому что ты похожа на мать, а потому что я люблю тебя. И ее возвращение ничего не значит».

Легче мне было бы, если бы призраком из прошлого Виктора была не мама?

– И что теперь?

– План все еще в силе.

– Ты останешься с ней?

– Так будет лучше.

Из груди вырывается сдавленный всхлип, и я испуганно зажимаю микрофон мобильника. Почему-то жутко страшно, что он услышит, как я плачу. Как будто это моя слабость, унижение. Как будто  я в шаге от того, чтобы умолять не бросать меня.

А я действительно в шаге. Но сделать его не так-то просто.

– Ладно. Это твоя жизнь и твоя любовь. Жаль, что она сломала мою.

– Мне тоже жаль, малышка. Но ты научишься жить. Ты другая, ты сильнее и умнее. Мы были вместе не потому что ты похожа на мать…

У меня останавливается дыхание, и сердце вместе с ним.

– А потому что меня всегда тянет к чему-то живому. Светлому. Но я всегда это ломаю.  Ты будешь жить так, как захочешь. А я – как заслужил.

– Никогда не думала, что все закончится вот так.

– Если вдуматься, оно не могло закончиться иначе.

– Ты можешь… – Я закрываю глаза, вслушиваясь в шум воды. – Меня сейчас не мучить?

– Это в последний раз, котенок. Еще пару минут, и все. Сейчас приедет Илья, он отвезет тебя в отель. Привезет ноутбук и все, что скажешь. Выбери, пожалуйста, квартиру. Где хочешь, любую. А завтра открой новый счет в банке, хорошо? Рублевый и долларовый. И арендуй ячейку. Потом отдай копии всех документов Илье. И все.

– И все, – эхом отзываюсь я.

Мы молчим. Между нами только шум беспокойной воды в реке и завывание ветра где-то вдали. От солнечного вечера не осталось ни следа. Сумрак кажется мрачным и безжизненным.

– Аврора? Ты меня еще слушаешь?

– Да.

– Однажды ты вспомнишь все это, как страшный сон. Ты поймешь, что в любви не бывает насилия. Что тот, кто причинил боль однажды, сделает это снова и снова. Что тебе не нужно ломать себя, чтобы не чувствовать себя одинокой. Ты поймешь, почему я все это сейчас на тебя вывалил, отмахнешься от прошлого, как от назойливой мухи, и будешь жить счастливо с человеком, который будет тебя обожать. Который даже в мыслях не допустит обидеть. Которого ты не боишься.

– Ненавижу тебя… – сквозь слезы я пытаюсь рассмотреть хоть что-то. – Ненавижу. Ты обещал, что если и разобьешь мне сердце, то не сегодня, Вить.

– Да. И не сдержал слово. Прости, котенок.

Я отключаюсь, устало опираясь на перила. Внизу поблескивают волны на темной глади – в них отражаются огни фонарей.

– Аврора Леонидовна.

Голос знакомый. Я резко оборачиваюсь и отшатываюсь, больно врезаясь бедром в железяку.

– Вам нужно поехать со мной, – бесстрастно и холодно говорит Валентин.

Несколько секунд назад я думала, что сердце разорвется от боли, а сейчас его сковывает страхом. На лице мужчины не отражается ни ненависти, ни злости, только равнодушная уверенность в том, что он получит все, что захочет.

– Куда поехать?

– Увидите.

– Я никуда не поеду. Виктор сказал, за мной приедет Илья.

– Именно поэтому я должен увезти вас раньше, чем это случится.

В ответ на немой вопрос, Валентин поясняет:

– Я прослушиваю разговоры охраны. Виктор Викторович сообщил, где вас искать. К счастью, я оказался рядом. Вон там моя машина. Идемте.

– Я никуда не поеду!

– Тогда я буду вынужден применить силу. Мне бы этого не хотелось.

– Это ты вел блог. Я тебя вспомнила. Тебя папа нанял за мной присматривать, ты все слышал, ты выкладывал посты и занес вирус на мой ноут!

– Да, – легко и спокойно говорит он. – Это я.

– Зачем?

– Объясню. Когда окажемся на месте.

– Я. Никуда. Не поеду.

– Ну… – Он лезет во внутренний карман куртки, и я вздрагиваю, видя пистолет.

– Что, серьезно? – Голос дрожит, но я не хочу показывать, что мне страшно. – Пристрелишь меня?

– Не думаю, что это потребуется. Просто подожду того, кто за вами приедет. Не сомневаюсь, что после недавнего разговора с мужем вам не слишком-то страшно погибнуть. Но, насколько я успел вас изучить, другим вы зла не желаете. А если приедет не Илья, а Виктор? Аврора Леонидовна, я не убийца, но это не значит, что не могу им стать. У меня приказ – привезти вас. Я его выполню.

– Чей приказ?

– И это вы тоже узнаете на месте.

Я не могу принять решение. Сердце бешено колотится в груди, но я не могу сдвинуться с места.  Части меня хочется малодушно надеяться, что Илья способен дать отпор, а другая часть дико боится, что Виктор и впрямь приедет за мной лично. И одновременно на это надеется.

Валентина поджимает время. Он идет ко мне и стальные пальцы смыкаются на моем запястье. Я с трудом заставляю ватные ноги передвигаться, и ему приходится практически впихнуть меня в машину на переднее пассажирское сиденье.

– Прошу прощения, но я вынужден сделать еще и это.

Он достает из кармана наручники, и с негромким щелчком они смыкаются у меня на запястьях, просунутые еще и через ручку над сиденьем.

– Не волнуйтесь, дорога не длинная.

А еще он забирает мой мобильник, и последняя надежда, что удастся как-то связаться с Островским, разбивается на миллион осколков.

Я смертельно устала. Кажется, мне даже плевать, что Валентин будет делать, я просто хочу, чтобы эта ночь закончилась.  Мы несемся через ночной город, уже заживший своей, особой, скрытой за неоном тусовок и уютом фонарей, жизнью. Я даже не заметила, сколько времени прошло, сколько я слонялась по городу.

На несколько минут Валентин отвлек меня от случившегося, но сейчас, в машине, оно снова навалилось всей тяжестью. И я словно еду по дороге, мир вдоль которой стремительно теряет краски.

– После того, как я вас довезу, мы больше не увидимся, – говорит Валентин. – Могу я задать вопрос?

«Пошел ты в задницу», – хочется ответить мне.

Но когда я отвлекаюсь на него, почти не больно дышать.

– Задай.

– Почему вы к нему вернулись?

Я пожимаю плечами.

– Стало страшно. Я без денег, жилья, работы, а кто-то в интернете угрожает разрушить мою жизнь. С этим непросто справиться одной. Он пообещал защитить, и я доверилась. Больше было некому.

– Значит, дело в выгоде? В защите? Но почему, когда угроза исчезла, и блог получилось удалить, вы не ушли?

– А она исчезла? – Я киваю на наручники.

Запястья уже начинают неприятно побаливать, а мы все несемся по трассе куда-то в ночь. Отчасти я хочу, чтобы дорога, наконец, закончилась. Но боюсь того, что ждет в конце. А еще лелею призрачную надежду: вдруг кто-то увидит скованную наручниками девушку в машине? Пусть хоть кто-нибудь позвонит в полицию! Но на это мало шансов. Слишком темно и мало машин.

– Хорошо, не исчезла. Притупилась. Вы перестали принимать ее во внимание, расслабились. Но вместо того, чтобы навсегда разойтись, вдруг стали напоминать счастливых молодоженов. Я следил за вами, и не мог поверить. Островский – специфичный человек, он может казаться романтиком, когда ему это выгодно, играть в любовь, но вы? Мне казалось, он уничтожил в вас все, что могло вызывать такие эмоции. Как можно простить такое?

– Никак.

У меня ощущение, как будто в душе копаются грязными руками. Пальцами перебирают все, что хотелось бы оставить только для себя.

– Любой другой я бы сказала ни за что не прощать. Бежать как можно дальше, сломя голову, проходить терапию, забыть, как страшный сон. А я, наверное, неправильная. Во мне действительно что-то сломалось. Умный психолог, наверное, скажет, что все из детства, что меня мало любили, и теперь я готова бросаться в объятия любого, кто будет ласковым. Что отношения с Островским – это не про любовь, а про комплексы, что наша разница в возрасте и история – это компенсация отношений с отцом. Я все это читала, если ты об этом. Мне плевать. Я жалею, что не успела сказать ему, что люблю. Еще вечером я думала, что никого и никогда так сильно не ненавидела, как его, когда узнала, что он любил мою мать, а сейчас мне и на это плевать. Мне страшно. В том числе и за него.

Валентин удивленно на меня косится.

– Он любил вашу маму? Погодите, я думал, она мертва…

– А я думала, ты для нее меня увез…

Очевидно, из нас обоих неважные сыщики.

Мы дружно замолчали, и даже ощутили некое единение – новая информация обрушила систему. У меня просто не осталось вариантов, кто заказчик, к которому мы едем. Если не мама, то кто? Один из бывших партнеров отца? Но зачем ему девица, у которой едва хватает денег на убитую однушку на окраине? Разве что воздействовать на Виктора…

Черт, меня начинает тошнить.

И тут мы сворачиваем на небольшую дорогу, которую я вдруг узнаю.

– Мы едем в отель? Зачем?

– Я не имею права рассказывать. Узнаете сами, мой заказчик все объяснит.

Тот отель, где мы с Островским впервые встретились. Где Лиана должна праздновать день рождения. Тот отель, что часто снился мне пять лет назад. Я помню дорогу, ведущую к нему – живописную и извилистую. Помню ухоженную территорию, изящные, немного мрачные, фонари. Помню запах хвои и дыма – неповторимый аромат гриль-вечеринки посреди леса.

Помню много того, что только добавит лишней боли, а потому стараюсь не пускать воспоминания, заткнуть внутренний голос и остаться спокойной.

Здесь ничего не изменилось.

Мы останавливаемся на гостевой парковке. Горят всего несколько окон, сегодня будний день, и постояльцев наверняка мало. Валентин выходит из машины, и я с облегчением выдыхаю, когда он достает из кармана ключ от наручников. Руки уже порядком затекли.

Пожалуйста, пусть хоть кто-нибудь на ресепшен заметит нас!

Он снимает наручники, и я растираю саднящие запястья.

– Воды? – спрашивает Валентин.

– Нет, спасибо. Не хочу очнуться в подвале.

– Я всего лишь хочу немного облегчить ваше состояние. Вы плакали. Не заметили?

Мне хочется зубами вцепиться в его загривок! Но вместо этого я стискиваю зубы и спрашиваю:

– И что дальше?

К моему удивлению мужчина достает из куртки мой айфон.

– А дальше я попрошу вас написать Виктору Викторовичу, где вы находитесь, и попросить приехать.