Глава восемнадцатая

Виктор

– Это передается по наследству?

– Ни один уважающий себя врач не даст вам однозначный ответ. Предрасположенность, вероятно, обусловлена в том числе генетикой, но совершенно необязательно, что когда-то выпадет несчастливая карта.

– Но это возможно?

Врач тяжело вздыхает.

– Разумеется. Человек – не компьютер, Виктор Викторович. Даже то, что вы вдруг обзаведетесь парочкой психиатрических диагнозов, возможно.

– С этим можно что-то сделать?

– Конечно. У нас в больнице Надежда получит должный уход…

– Я о наследственности. Можно снизить риск или типа того?

– А он есть?

– Да. У нее дочь. Сложное детство, сексуальное насилие, буллинг.

– Рецепт один – снижать уровень стресса. Режим сна и отдыха, питание, баланс витаминов и минералов. Здоровая среда, самореализация, проработка травм и все такое. Если нет серьезных симптомов: бессонницы, навязчивых мыслей, тиков, кошмаров, голосов, то лучше проконсультироваться с психологом. Как и с другими болезнями здесь главное – следить за здоровьем. Не думаю, что есть причины для паники, ваша дочь наверняка здорова.

– Она не моя дочь. Она моя жена.

– Прошу прощения. Но если вас и ее что-то беспокоит, приходите, поговорим.

Я прокручиваю разговор в голове раз за разом, убеждая себя, что поступаю правильно. Что лучше причинить Авроре боль один раз, чем служить ей напоминанием о прошлом. И каждый раз бить снова и снова.

Но я все еще слышу ее голос. Обреченный, усталый. Она не понимает, за что я с ней так, но даже не пытается сражаться. Как и пять лет назад. Я полностью провалил свою миссию, я вряд ли смогу научить Аврору быть сильной.

Но я могу дать ей все, что нужно, чтобы она позволила себе быть слабой. И всегда буду присматривать, потому что мне это нужно. Знать, что я не просто так резал наживую, что это приведет ее к счастью.

В глубине души я знал, что однажды все закончится именно так. Надю увезли в больницу, и теперь за нее отвечаю я. Точнее, мне еще предстоит оформить опеку или как там эта хрень называется, но ей окажут помощь немедленно. Она не похожа на пациентку психушки, а клиника скорее очень дорогой интернат. Ей можно будет гулять, заниматься спортом, творчеством, общаться в сети под присмотром персонала, иногда уезжать домой. Хотя дома у нее нет, а я не знаю, готов ли впустить ее в свой. Точно не в нашу с котенком квартиру. Там Надя лишняя.

Хочется нажраться, но даже мысль о том, чтобы подняться с дивана, отдается тошнотой. Авроры нет в моей жизни всего несколько часов, а я уже скучаю. Кажется, что она вот-вот зайдет в гостиную и попросится полежать со мной, будет засыпать, пока я ее глажу и рассказывать про работу, покупателей, букеты.

В ее комнате все еще целый склад корзин с цветами.

Звонок нарушает идеальный баланс из мертвой тишины квартиры и шума города из приоткрытого окна.

– Виктор Викторович, я не нашел Аврору Леонидовну.

– Рано я тебя на работу вернул.

– Я прошел по всей набережной, по скверу. Нет ее!

– Твою мать! Ищи! Камеры ищи!

Аврора… что ты натворила? Нет, это не в ее характере. Я бы почувствовал, если бы что-то случилось, понял бы. Должен был.

Мысль о том, что она что-то с собой сделает, никогда не приходила мне в голову. Она не сломалась пять лет назад, а насилие – травма пострашнее расставания с мужчиной, присутствие которого всего пару недель как не вызывает паники.

Вот только Аврора не вписывается в стандарты. То, что для обычной девушки – всего лишь болезненное расставание, для нее может быть концом света. Об этом я не думал.

Я делаю, наверное, тысячу звонков, но она не отвечает. В голове уже скачут жуткие картинки сложенных на парапете вещей и совершенно спокойная темная вода, но…

– Виктор Викторович, я посмотрел камеры с соседнего магазина. Аврору Леонидовну я не видел, зато видел Валентина.

– Пиздец, ищи его! Подними все адреса, пробей номера, ищи!

Я меряю шагами комнату, не понимая, то ли нестись к набережной, то ли не пороть горячку и думать. Какова вероятность, что он нашел Аврору? Довольно высокая, у него достаточно опыта и связей. Тогда что он мог с ней сделать? На кого работает?

Мобильник в руке коротко вибрирует. Всего лишь сообщение, но когда я вижу отправителя, выдыхаю.

"Я в отеле, где мы впервые встретились. Нужно, чтобы ты приехал. Это важно".

Пробую позвонить, но абонент вне зоны доступа.

Это вряд ли сама Аврора, но это хоть что-то.

Я даю распоряжение охране ехать туда же, просто на всякий случай, беру машину и несусь, игнорируя инстинкт самосохранения. В ночь, по пустым дорогам, вплоть до загородного клуба, который выглядит совершенно обычно. Несколько окон горят, на экране у входа мелькает реклама, бармен в лобби неторопливо делает кому-то капучино. Я снова пытаюсь позвонить Авроре, но ее телефон все еще выключен.

Никакого намека на ее присутствие, никаких дальнейших указаний. От безысходности я обращаюсь на ресепшен и, к собственному удивлению получаю ответ.

– Да, Аврора Островская в четырнадцатом номере, она предупредила, что вы приедете. Прошу, лифт находится…

– Я знаю, спасибо.

Что за чертовщина здесь происходит?

Я не был здесь очень давно, и не уверен, что возвращение подарит ностальгию. Знакомый лифт, двери на этаж, тишина, полумрак и ненавязчивый запах "Woodsage & sea salt", я запомнил его – это запах призраков моего прошлого.

Пять лет назад, пошатываясь от выпитого, я брел по этому коридору и увидел ее. В светлом платьице, босую, девочку, с которой я мечтал уехать на море. Я так хотел увидеть Надю, что не увидел Аврору. Разрушил несколько жизней, на много лет возненавидел себя, Рогачева, Аврору. Весь мир за то, что способом справиться с болью я выбрал причинить ее другим.

Она стояла, глядя на меня, и я не верил собственным глазам.

Я и сейчас не сразу понимаю, что Аврора в конце коридора настоящая, а вовсе не дорисованная больным воображением.

Судьба вновь привела нас на ту же точку.

На этот раз я не собираюсь повторять собственных ошибок. Первый же порыв – увести ее отсюда, просто взять и утащить немедленно в машину. Запереть от всех, спрятать сокровище, наслаждаться самому. Плевать на все доводы разума, плевать на риски, они не сравнятся со страхом потерять ее.

– Ты в порядке? – отрывисто спрашиваю я. – Что он тебе сделал? Где он?

К моему удивлению, Аврора отвечает:

– Уехал. Я думала, ты не приедешь.

– Ну как я мог не приехать? Он тебя увез. Я думал, что убью его прямо здесь.

– Забудь о Валентине. Идем, я тебе кое-что покажу.

Я совершенно ничего не понимаю, но послушно иду следом за Авророй, а в голове крутятся догадки одна страннее другой. Мы подходим к номеру четырнадцать, и я окончательно убеждаюсь, что это чья-то жестокая шутка. В этом номере мы провели первую ночь. Остается только гадать, чего стоит Авроре в него вернуться.

– Он привез меня сюда и велел написать тебе, – тихо говорит она. – Я совсем забыла, что кто-то оставил ключ от номера в твоей квартире. Хотя не кто-то, а Валентин, конечно. Мы выясняли отношения, увлеклись, и начисто забыли про карту.

Мне не нравится ее пустой отстраненный голос.

– Ты в порядке, котенок? – спрашиваю я.

– Нет. Я не в порядке. Посмотри сам.

Она берет с постели пульт от здорового плазменного телека, включает, и забирается с ногами на кровать. Некоторое время ничего не происходит, а затем экран мигает, и начинает показывать картинку. Я невольно морщусь при виде Рогачева. Такого, каким он был почти в самом конце болезни: истощенного, умирающего, уставшего. Ничего общего с циничным убийцей, которым – будем называть вещи своими именами – он был.

– Вот так, – говорит он. – Камера, вроде был, пишет.

Затем Рогачев вздыхает.

– Виктор и Аврора. Если мой план сработал, вы сейчас смотрите это видео вместе, а меня уже нет в живых. Несколько дней назад ты, Аврора, сказала, что разведешься с Виктором. А ты, Виктор, сказал, что не видишь для этого препятствий. Так вот, их, увы, вижу я. Мне бы не хотелось вашего развода. Я просил тебя, Виктор, защитить мою дочь. Оградить от войны за наследство, научить жить самостоятельно, обеспечить будущее. Я искренне верю, что только ты сможешь вытащить Аврору и дать ей все необходимое. И я верю, что ее сердце оттает, когда ты станешь для нее опорой и поддержкой, и она поймет, что ты можешь быть ей мужем, но… Есть одно «но». Ее мать.

Я хоть и ожидаю чего-то подобного, все равно ежусь, словно от холодного ветра. Увидь я запись чуть раньше…

– Мы с Надеждой заключили соглашение. Она отдает мне ребенка, отправляется на лечение в штаты – и с комфортом живет в частной клинике, а не пускает слюни в воротник в российской государственной. Однако теперь, когда я умру, сдерживающих факторов не останется. Даже если я отправлю на счет больницы предоплату за много лет вперед, едва Надя узнает – а она узнает – о моей смерти, то тут же выйдет на свободу. И удерживать ее взаперти никто не посмеет. А значит, она может вернуться. И если Аврора будет одна, беззащитна… может случиться все, что угодно.

– Ты знал? – спрашивает Аврора.

На нее невыносимо смотреть, она сидит, подтянув колени к груди, и равнодушно смотрит в одну точку.

– Узнал буквально пару часов назад.

– А о том, что она жива, знал? Давно?

– Пару недель.

– Почему не рассказал?

– Проверял ваше родство… – Я запинаюсь, поняв, что бессовестно вру. – А на самом деле боялся тебя потерять.

Меж тем Рогачев на экране продолжает:

– Я неплохо изучил тебя, Виктор Островский. Скажу честно, причины твоего поступка по отношению к дочери мне до сих пор не понятны, но зато я знаю, как заставить тебя ее защитить. Сначала ты подумаешь, что сведения сливает в сеть Аврора, но быстро выяснишь, что это не так. И будешь так близко к ней, как это возможно. А значит, выйдешь и на Надю. Ты наверняка сейчас задаешься вопросом, почему я не сказал тебе лично, но я опасался, что ты просто пошлешь меня нахуй. А вот так, думая о таинственном враге, ты активизируешь все свои ресурсы. Ты сможешь оградить Аврору от ее матери.

Он кашляет и закрывает глаза, пытаясь отдышаться. Сердце почти не работает, и мне даже жаль некогда сильного и жестокого мужчину. Впрочем, жестокость в нем осталась.

– Не мсти Валентину, он выполнял мой приказ. И получил за это хорошую сумму. Наверняка, пока вы смотрите это видео, он уже на пути за границу. Хороший мужик. Некогда влюбленный в Аврору, очень ей сочувствовал. Жестоко заставлять его подталкивать вас друг к другу, но деньги дороже любви. Много знает, очень помог с этим чертовым блогом. Сначала он должен выложить пару эпизодов из вашей жизни, затем подкинуть ключ. Получив ключ, вы поедете сюда, узнаете, что номер оплачен на имя Авроры Островской, включите видео (если понадобится, Валентин натолкнет вас на нужную мысль). Выслушаете меня, примете решение, а затем вернетесь домой. На ноутбуке Авроры будет открыт доступ к редактированию блога. Вот этот план. Я надеюсь, вы слушаете меня, потому что он сработал.

Меня невольно разбирает нервный смех. Мы задумке Рогачева мы должны были увидеть ключ, рвануть сюда, и только потом получить доступ к удалению блога, а мы даже не задумались проверить, что открывает подброшенная прямо в квартиру карточка.

Но Валентина я все же достану.

– Сами решайте, что делать с блогом. Хотите быть вместе, защищать друг друга – удалите. А нет…

Он вдруг смотрит прямо на Аврору, и это кажется мне нереальным, как будто слишком реалистичный сон вышел за границы разумного. Но потом я думаю, что она специально села именно в этой части кровати, и прикусываю язык.

– Я буду честен с тобой, дочь. Я не испытываю к тебе каких-либо сентиментальных чувств. Я думал, что смогу смотреть на тебя каждый день, простить твою мать, забыть об ее болезни, но нет. Я никогда тебя не любил и, думаю, ты чувствовала это. Мне жаль, Аврора. Твое имя, которое я считал глупым, словно определило твою судьбу. Я много лет смотрел на тебя, и жалел, что не отпустил Надю с ребенком. Мое решение не принесло счастье ни мне, ни тебе.

Я не выдерживаю и притягиваю Аврору, которая сжалась в комок от этих слов, к себе.

– Не слушай его, – негромко говорю я. – Он – говнюк, который не понимает, почему надо беречь тебя. Мы с ним на разных полюсах.

– Он прав, – тихо говорит Аврора.

Но все же прижимается ко мне и немного расслабляется в объятиях.

– Я всегда это чувствовала.

– Моя нелюбовь не означает равнодушия. Я не желаю тебе зла, а еще я взял ответственность за твое будущее. Доверься мужу, он сумеет защитить тебя. Не злись, что я ничего не оставил тебе. Виктор держит слово, и он дал мне его. Он поможет тебе встать на ноги. Пойми меня, Аврора. Если ты получишь наследство, тебе причинят боль. Я натворил много дел, твоя мать – лишь верхушка айсберга. Считай, что Виктор Островский – твой способ отмыть заработанные мной деньги. Никто не станет охотиться за бывшей женой олигарха, получившей отступные. Однако… из моих чувств, а вернее их отсутствия к тебе, вытекает небольшая проблема. Возможно, я недооцениваю твои переживания и травму. Возможно, Виктор для тебя все еще монстр, которого ты безуспешно пытаешься одолеть. Тогда  в твоих руках оружие. Этот блог уничтожит карьеру Островского, это – твой страховочный трос. Используй его, если станет совсем невыносимо. Но помни, что тогда придется сражаться в одиночку. И я не верю, что ты выстоишь.

Жаль, что нельзя дать в рожу мертвой скотине. Даже самые отмороженные из нас, до сих пор не вышедшие из девяностых, испытывали некоторое подобие любви к своим детям. А Рогачев предпочел провести Аврору через ад, вывернуть всю ее душу наизнанку, лишь бы показать нам, каким опасным может быть мир.

– Сейчас вы ненавидите меня, я полагаю. Считаете психом и все такое. Но с мертвыми спорить бессмысленно. Вам давно нужно было обратить друг на друга внимание. Тебе, Виктор, стоит попытаться понять Аврору. А тебе, дочь, стоит простить мужа. Какие бы причины не толкнули его к тебе в тот вечер, он всегда защищал твои интересы. Он был единственным, кто заступался за тебя, и поэтому я верю, что у вашей семьи есть шанс. Вы можете сейчас вернуться домой и удалить блог. Можете использовать его друг против друга. А можете прочесть, что там написано, и стереть пять лет неудачного брака, начав новый. Так или иначе, решение за вами. Невозможно за пару дней до смерти исправить ошибки всей жизни. Я и не стремлюсь. Считайте меня ненормальным, но если вы смотрите это видео вместе, значит, кто-то из вас не раздумывая рванул за другим, оказавшимся в опасности. Неплохой показатель.

Рогачев на экране устало опускается на подушки.

– Если Надя вернется… я не могу приказывать, но я бы попросил вас, Виктор и Аврора, не бросать ее. Уговорите вернуться в больницу и оплатите хорошее лечение. Она – единственный человек, которого я хоть немного любил.

Силы совсем его покидают, и голос становится едва различимым.

– Никакое самопожертвование не стоит того, чтобы умирать в одиночестве. Никакая обида не стоит семьи.

Экран гаснет, и воцаряется гнетущая тишина. У меня впервые за много времени просто нет слов. Кажется, что это какой-то странный сон, потому что только во сне может происходить такой абсурд. Я не святой, у меня темное прошлое, я способен и на жестокость, и на грязную игру, но даже я не могу представить, чтобы так относиться к своему ребенку.

С тем, что детей у меня уже не будет, я давно смирился и отнесся к этому пониманию довольно спокойно. Все эти бредни про деточек, семью, домашний очаг – не более чем ущербные фантазии тех, кто понятия не имеет, чем заполнить жизненную пустоту. Я тоже ничем ее не заполнил, но и не испытываю по этому поводу каких-то страданий.

Но все равно дико, что кто-то имел все, мог иметь еще больше, и так и не смог оценить.

– Ты прости, котенок, но твой отец – ебаный мудак, – наконец хрипло говорю я.

Аврора грустно улыбается.

– Это не новость. Он всего лишь сказал вслух о том, что никогда не скрывал.

Меня пугает ее спокойствие. Оно страшнее, чем истерика, слезы и ненависть. Я не могу это сформулировать, но нутром чувствую, что если поведусь, если приму ее спокойствие с облегчением, то могу потерять Аврору. Сейчас это означает потерять душу.

– Больно?

– Немного. Я пожалела, что тебе написала. Не хотела, чтобы ты это слышал, но… наверное, ты должен знать про маму.

– Я знаю. Илья нарыл информацию о том, что она приехала прямиком из психушки. У нее с твоим отцом было соглашение, а когда он умер, Надя решила уехать, и клиника не имела права ее удерживать. Но теперь у нее соглашение со мной.

– Она поправится?

– Настолько, чтобы быть заботливой мамой – нет, котенок. Она больна. Но будет жить в хорошем месте, под присмотром, заниматься творчеством, садоводством и шопингом. Это единственное, что я могу сделать для нее. И единственно правильное. Она может себе навредить. Уже вредила.

Аврора поднимает голову и хмурится, будто пытаясь найти в моих словах какой-то скрытый смысл.

– Я думала, ты хочешь с ней быть.

– Нет. Не хочу. Но и оставить ее без помощи неправильно. Я – единственный человек, которого она знает.

– Ты сказал…

– Я сказал так, чтобы ты меня ненавидела.

– Зачем тебе моя ненависть?

– Сложно объяснить, котенок.

– Попробуй. Папа же объяснил весь этот бред с блогом.

– Так он его бредово и объяснил.

– Ну… он болел и был на кислороде. У меня как-то была пневмония, нехватка воздуха очень сказывается на умственных способностях.

– Интересно, у этого Валентина она не хроническая? – бурчу я.

И ревную. Сволочь был влюблен в Аврору.

В МОЮ Аврору.

И в бабло. Но бабло я не ревную. Особенно не свое.

Котенок вдруг тихо хихикает. Ей не слишком-то весело, но это первое проявление хоть каких-то эмоций. Уже неплохо.

– Что ты смеешься?

– Просто представляю реакцию Валентина, когда я сунула карту от номера в карман и забыла о ней. По плану мы должны были рвануть сюда… Вот он матерился-то.

– Да плевать на его страдашки. Как выдастся время, я его найду и хвост обстригу. Просто для профилактики.

Чтобы не лез к моей жене. И чтобы не чувствовал себя дохуя важным.

А еще я перетрясу всю охрану, вытряхну из них душу, все говно, все секреты. Поменяю весь штат и буду подпускать к Авроре только тех, у кого в резюме охрана президента, не меньше.

– Лучше скажи, как тебе помочь. Я за тебя боюсь.

– Я справлюсь. Так зачем тебе моя ненависть? Ты много сделал, чтобы я ее не испытывал.

– Надя больна. Я спрашивал у врача, может ли это отразиться на тебе, передаться по наследству. Он сказал, это маловероятно, но тебя нужно оградить от стрессов, создать тебе здоровую среду, без токсичности, абьюза. Понимаешь? У тебя должна быть нормальная семья. Жить с насильником – это не нормально.

– А если бы… если бы не было никаких рисков, ты бы меня не бросил?

Я должен сказать, что у нас ничего не выйдет, что мы расстались бы в любом случае, что ей нужно учиться жить без меня, потому что вне зависимости от рисков и болезней, ей нужна нормальная семья.

Но я не могу.

Физически не могу врать этой девочке, что ничего к ней не чувствую после того, как ее отец признался, что никогда ее не любил. Что ей останется? Собирать себя по кускам в надежде, что рано или поздно найдется тот, кто по-настоящему полюбит? Здоровой, правильной любовью? А она до нее дотянет вообще?

– Нет. Я не хочу тебя бросать. Я хочу, чтобы ты была рядом. Не потому, что ты похожа на мать, у вас на самом деле мало общего. Просто когда мы были вместе, был смысл во всем, что я делаю. Работать, чтобы радовать тебя. Возвращаться домой, чтобы побыть с тобой. Я бы многое отдал, чтобы ты была моей. Но посчитал это эгоизмом. Любовь, котенок, это не «ты моя, и точка». Это когда человек дороже всего на свете. Секса, счастья, жизни. Мне казалось, если я заставлю тебя уйти, в конечном счете ты будешь счастлива и здорова.

– Раз ты мне это говоришь, значит, передумал?

От нее умопомрачительно пахнет. Я не сразу понимаю, что перебираю мягкие кудри, наслаждаясь ощущениями от прикосновений.

– Не знаю, котенок. Я все еще уверен, что для тебя было бы лучше создать семью с кем-то, кто не причинил тебе столько боли. Но все во мне требует дать тебе столько любви, на сколько я вообще способен, потому что тебя ее лишили. Я боюсь, что если оставлю тебя, то сделаю только хуже. И что наши с тобой не самые здоровые отношения лучше, чем одиночество.

– И что будешь делать?

Я пожимаю плечами.

– Тебе решать. Очевидно, я встал на те же грабли, что и твой отец, решив за тебя. Подумай хорошо, котенок, стоит ли оставаться со мной. Сможешь ли ты просыпаться рядом и видеть во мне мужа и любовника, а не подонка. Но решение принимай сама.

Аврора поднимается, вытирает глаза, а потом нервно заплетает волосы в косу, которая тут же, стоит ей отпустить пряди, медленно начинает расплетаться. На всякий случай я жадно всматриваюсь в черты бывшей жены, чтобы запомнить ее такой. Если Аврора захочет новую жизнь, без воспоминаний о нас с Рогачевым, сломавших ее жизнь, я хочу напоследок насмотреться.

Вместо ответа я получаю звонкую пощечину.

Аврора

Удар отдается в руке обжигающей болью, а Островский, как ни странно,  не реагирует, чем бесит еще сильнее.

– Не решать за меня?! Какая крутая идея! Что же она всегда приходит вам после того, как вы мне всю душу вывернули?! Ах, какие благородные! Что один, что второй!  Натворили дел – и в кусты?!

Виктор получает и по второй щеке, на ней остается красный след от моей ладошки.

– Нет уж, теперь решай! Ты же делал это всю дорогу, ты же весь такой взрослый и умный! Вот и принимай решение. Раз мне лучше одной, чего приперся? Сидел бы со своей Надей! Вы оба на ней помешаны, чего ко мне привязались?! Что я вам обоим сделала, что вы со мной как с куколкой в кукольном домике?! Что ты молчишь?!

– Бить надо кулаком. И в нос. Будет много крови, опухшая морда и горбинка на память.

Он смотрит так, словно ждет, что я и вправду дам ему в нос. Кажется, несколько секунд я действительно готова это сделать, а потом запал воевать заканчивается. Я придвигаюсь ближе, утыкаюсь носом в его еще красную щеку и вдыхаю запах. Цитруса и свежести. С капелькой табака. Он курил? И кофе… губы пахнут кофе.

– Ненавижу тебя!

– Да. Знаю. Странно было бы, если бы ты любила.

Я рычу от бессилия и злости. Бью кулаком по плечу и пытаюсь дышать. Хотя бы просто дышать, потому что и это получается с трудом.

– Ну что такое, котенок? Чем тебе помочь?

– Я устала.

– Знаю. Поехали отсюда.

Я мотаю головой, на ощупь нахожу пульт и выключаю телек, чтобы даже серый экран не напоминал о бреде, который мы только что выслушали. Я не хочу больше иметь ничего общего с человеком по имени Леонид Рогачев. У меня нет его денег, у меня не его фамилия, я хочу новую жизнь!

Странно начинать ее здесь, но определенно все, что с нами происходит, имеет свой смысл. Надо его только найти. Без смысла недолго и свихнуться.

Губами я касаюсь чуть колкой от щетины щеки Виктора. Запускаю пальцы в жесткие волосы, устраиваюсь у него на коленях поудобнее и целую, чувствуя, как сердце заходится в истерике. До меня только доходит смысл его слов, которым я почему-то безоговорочно верю.

Он отвечает на поцелуй с таким напором, что мне отчаянно не хватает воздуха.

Мы снова здесь, в том же самом отеле, даже в том же номере. Пять лет назад я мечтала, чтобы он остановился, а сейчас этого боюсь. Когда тебе некого любить, внутри всегда живет глупый страх, что все хорошее понарошку. И что слова – просто слова, что можно сказать любую глупость, если так выгоднее. Можно солгать отцу, что была у подружек, и он только кивнет, потому что ему плевать. Можно солгать подружке, что с мужем все хорошо, чтобы не рассказывать всю историю и не видеть осуждения.

Можно солгать, что не любишь бывшую, чтобы девушке, за которой просил присмотреть твой друг, было не так больно.

– Ты же не солгал? – Я отрываюсь от поцелуя.

– О чем?

– О том, что любишь меня.

– Нет, котенок. Я не солгал.  Я тебя люблю. Единственная причина, по которой я не могу попросить у тебя прощения, это то, что о таком не просят. Я слишком много совершил ошибок.

– Можешь попробовать исправить.

– Думаешь, получится?

Я пожимаю плечами.

– Можно хотя бы не наделать новых.

Наверное, я не до конца соображаю, что делаю, но усталость наваливается всей тяжестью. На эмоции сил уже не остается. Я пересаживаюсь на постель и увлекаю Виктора за собой, задыхаясь от нахлынувших воспоминаний и ощущений на уровне подсознания. В номере все осталось таким же, как было. Только мы другие, но все еще связанные общей историей.

– Нет, Аврора, так нельзя, – качает головой Островский.

– Почему? Я хочу.

– Ты испугаешься.

– А есть, чего бояться?

Со вздохом, опираясь на руки, Виктор касается губами моих.

– Конечно, нет. Но ты испугалась меня, когда мы были в постели дома. А здесь…

– Я боюсь не тебя. Одиночества – пожалуй. Мама ужасно меня пугает. А ты… на тебя я злюсь. Ты даже не представляешь, как сильно злюсь! И буду злиться еще очень долго. Но бояться больше не хочу.

Его зрачки так расширены, что я даже не могу понять, какого цвета у Виктора глаза. И не могу вспомнить. Карие? Голубые? Зеленые? Почему это интересует меня именно сейчас?

Потому что я безбожно лгу, и мне страшно. И мы оба это знаем, но делаем вид, будто все в порядке.

Островский приподнимает меня, чтобы стянуть платье. Кожи касается прохладный воздух – в номере приоткрыто окно.  Настороженно я наблюдаю, как он стягивает рубашку и брюки, стараясь дышать ровно. Отчаянно хочется закрыть глаза, но так будет еще страшнее. Лишь когда Виктор накрывает меня собой,  и становится чуть теплее, я слегка расслабляюсь.

– Мне нравится идея тебя трахнуть, – его бархатистый голос проникает мне в самую душу, – но не нравится идея делать это здесь.

Не хочу ничего на это отвечать, только подаюсь навстречу в поисках его губ. К собственному удивлению, бывший муж не спешит ко мне прикасаться.

– Но если ты хочешь так, то я не буду делать вид, будто тогда не произошло ничего особенного.

Нежное прикосновение от локтей до запястий, резко контрастирует со стремительным движением, поднимающим мои руки над головой. Хват пальцев вокруг запястий кажется стальным. Я вздрагиваю, чувствуя, как возбуждение и легкий страх сменяются тем самым неконтролируемым ощущением беспомощности. Его я ненавижу больше всего.

Островский опускается, держа часть веса на локтях. Он словно изучает мою реакцию, вслушивается в рваный ритм сердца.

– Остановиться? – хрипло спрашивает он.

Я качаю головой и не собираюсь говорить, боясь, что голос дрогнет, но слова сами собой срываются с губ.

– Ты помнишь…

– Не так давно. Давай остановимся? Существуют тысячи мест, где можно заняться любовью. Десятки поз. Я тебе обещаю, котенок, испробуем все. Объездим весь мир. Видишь? Я все за тебя решил. Я тебя никуда не пущу, буду сам наслаждаться тобой. Буду любить.

Он наклоняется ниже, почти касаясь губами моих.

– Заведем собаку. Ребенка. Поменяем квартиру, купим побольше, чтобы всем хватило места. Купим тебе здоровый цветочный салон. Машину. Устроим свадьбу, которой у нас не было, сошьем тебе шикарное свадебное платье. Напьемся в клубе и снимем номер в нем же. Я научу тебя кататься на горных лыжах, возьму на охоту. Знаешь, сколько есть способов провести остаток жизни вдвоем? Для этого не обязательно себя ломать.

– А помнишь, что я сделала, когда ты меня целовал?

– Отвернулась.

Я тянусь к его губам, насколько позволяют вжатые в подушки руки.

Получаю свой поцелуй – и делюсь с любимым мужчиной дыханием, жизнью. Тянусь не  к прошлому, а за защитой от него.

Номер остался прежним, но не я.

Мы целуемся, и это тот момент, с которого все идет не так. Все, начиная от торопливых ласк, которые ему доступны в полной мере, до медленного проникновения, заставляющего меня выгибаться навстречу рельефному торсу.  Закидывая руки с приятно ноющими следами ему на шею, я уже слабо понимаю, где нахожусь, какая вокруг обстановка, и какие призраки бродят вокруг.

Я царапаю спину Виктора, отвечая на нарочитую грубость движений, на ритмичные толчки внутри меня, которые, кажется, совсем не ведут к развязке, а только мучают, делая напряжение внизу живота нестерпимым.

А потом, чувствуя, как горло болезненно сжимается от подступающих слез, прячусь в его объятиях от кошмаров и боли. Рядом с ним безопасно. Меня накрывает одновременно диким страхом – он не поддается контролю, он сильнее меня – и наслаждением, которое давно ждало своего часа. Это дикий коктейль, и жуткий, и самый нереальный.

– Ну все, все…

Сквозь туман доносится голос Островского. Из жизни будто вычеркнули несколько минут, оставив мне дрожь уставшего тела и какое-то странное состояние между сном и явью.

– Не бросай меня, пожалуйста… – это вроде бы произносят мои губы, но в здравом уме я никогда не решилась бы такое сказать. – Даже если это потому что я лишь похожа на нее… даже из чувства вины. Мне хватит, я не хочу быть одна, я так долго… я даже не помню, сколько лет не смотрела никому в глаза. Меня как будто не было, как будто Аврора – это привидение.

– Котенок… не говори глупостей. Я люблю тебя не потому что ты на кого-то похожа. И не из чувства вины. Чувство вины – единственное, что не дает мне сейчас же унести тебя обратно в ЗАГС и заставить ту любопытную тетку вернуть все как было. Но, думаю, к моменту открытия, я с этим чувством справлюсь. Дай мне пару часиков.

Виктор пытается меня развеселить, но я еще не могу даже восстановить дыхание, а уже пытаюсь сказать ему сразу все, что мучает.

– Я боюсь думать о детях, потому что не хочу для них такой семьи, как была у меня.

– У меня не было никакой, котенок. Ты – первый человек, ради которого хочется возвращаться домой.  Я не хочу тебя бросать. И я хочу, чтобы ты смотрела мне в глаза.

Он перекатывается на спину, укладывая меня рядом, себе на плечо.

– Особенно когда ты кончаешь. Это отдельное удовольствие. Хотя еще когда злишься… у тебя выразительные глазки. Не надо ими рыдать, пожалуйста, хорошо? Ты не будешь одна. Вспомни, сколько у тебя теперь друзей. Олеся, Лиана, твоя эта начальница… Альбина?

– Галина! Альбина – это противная!

– Ну, перепутал. Но если хочешь, заставим дружить и Альбину. Видишь? Друзья – есть. Муж – есть. Что еще осталось?

– Собака… – осторожно напоминаю я.

– Собака, – соглашается Виктор. – Заведем собаку.

– А если ты все-таки меня бросишь, я уеду к Валентину и буду жить с ним! – Я не могу удержаться от подколки, хихикаю и прячусь под одеялом.

– Я тебе уеду к Валентину! Я ему все валентинки повыдергиваю!

Мы бесимся, пока я едва не падаю с кровати, и Островский в последний момент успевает меня перехватить.

Нос забит, глаза покраснели, губы опухли от поцелуев и соленых слез. Я вслушиваюсь в мерное дыхание бывшего мужа, в стук дождя за окном, и смотрю на собственное отражение в небольшом зеркале на стене. Раньше его здесь не было, я бы заметила.

Из него на меня смотрит Аврора, которой я никогда еще не видела. Она ничего не боится.

Виктор

За окном брезжит рассвет. Я перестал следить за временем, понятия не имею, сколько мы лежим под одеялом. Аврора рассматривает потолок, а я перебираю ее волосы и иногда вытираю слезы. Она красивая даже когда плачет.

– Котенок, почему ты снова плачешь?

– Маму жалко, – вздыхает Аврора.

– Да. Жалко.

– Она поправится?

Я с интересом рассматриваю ее. Удивительно, но едва Аврора убедилась, что Надя в нашем уравнении больше не участвует и не претендует на место рядом со мной, котенок расслабилась и перестала на нее злиться. Наверное, это логично, у нее никогда не было связи с родителями. А по-человечески Надю жаль.

– Нет, не поправится. Но ей будет легче, когда возобновит лечение. Сможет вести более-менее нормальную жизнь, во всяком случае, заниматься творчеством, спортом, общаться с людьми. Это уже неплохо.

– Ты будешь ее опекуном?

– Таков уговор. Надя опасна. Я хочу ее контролировать. К тому же у нее нет денег, профессии, близких. Она не выживет, если я не оплачу интернат. Но я не буду видеться с ней. Тебе не о чем волноваться. Это всего лишь денежный вопрос.

– А про наследственность? Я не могу заболеть так же?

– Думаю, если это и возможно, то давно бы уже случилось. Ты не сломалась пять лет назад, не сломалась сейчас. Ты здорова, котенок. Но это не значит, что можно не следить за здоровьем. Все будет хорошо.

Она слабо улыбается.

– Скажи еще раз.

– Все будет хорошо. – Я целую ее в нос, и Аврора смешно морщится. – Давай хотя бы снимем другой номер?

– Завтра. Не хочу никуда идти.

– И не больно?

– Не знаю. Нет, наверное. Точнее… воспоминания меня уже не задевают. И папа провернул безумный и странный, но логичный план. Но прятать признание именно в этом номере было необязательно. Он мог выбрать любой отель, но выбрал этот.

– Может, думал, что в другой мы не поедем?

Хотя мы и в этот не поехали. Разгадка все это время была у меня под носом, а я ее не видел. Слишком увлекся переживаниями.

– Он болел, котенок. Он не отдавал отчет своим действиям. Не ищи в его поступках тайные смыслы, он запутался. Надо отдать ему должное, мы все же вместе. Он подтолкнул тебя ко мне.

Аврора качает головой.

– Не он. Ты стал другим. Не из-за него же, верно?

Я пытаюсь вспомнить, в какой момент от злости на нее, я перешел к желанию.

– Из-за клуба. Я много лет запрещал себе смотреть на тебя. А в клубе не знал, что это ты, распустил руки. Потом уже не смог отказаться, раздразнил самого себя.

Аврора краснеет, пряча лицо в подушке и тихо стонет.

– Не напоминай! Ужасное платье!

– Да, довольно специфичное. Но я бы повторил. С логичным завершением вечера. Теперь твоя очередь.

– О чем ты?

– Расскажи, что из прошлого не сбылось и хочется получить. Как в анекдоте «если у вас в детстве не было велосипеда, а теперь у вас бентли, то велосипеда у вас все равно не было». Чего у тебя в детстве не было?

Она долго раздумывает, хотя, как по мне, ответ лежит на поверхности. Мы мало знаем друг о друге, и я ловлю себя на мысли, что сходил бы с ней на настоящее свидание. То, которое больше напоминает собеседование. С расспросами о жизни, о планах, о прошлом. Я думал, что знаю об Авроре Островской все: когда родилась, что закончила, как жила.

– Мороженого не было. Так, чтобы пойти и взять, если захотелось. Папа ненавидел мороженое, и мне приходилось просить няню купить. А няня ездила за продуктами дважды в неделю, часто забывала, а еще чаще не разрешала, потому что я простужалась каждый месяц. И я мечтала, что когда вырасту, у меня будет целый ящик мороженого!

Вот этого я о ней не знал.

– Еще собаки. Папа не любил животных. А мне хотелось друга. Я обещала, что буду ухаживать за ним сама, что папа даже не заметит. В доказательство целых два месяца ухаживала за плюшевым псом, но мне не разрешили.

– Какую собаку ты просила?

– Любую. Даже самую маленькую. А хотела ретривера, как в кино. Еще мне ужасно хотелось покрасить волосы в яркий цвет! Но сейчас, пожалуй, не хочется. А еще я хотела рождество, как в фильмах. С большущей елкой, подарками, камином, какао и пряниками. Но мы всегда ездили на море, где папа отрывался в компании моделей, а я слонялась по магазинам. Потом я стала мечтать о свадьбе. С белым платьем, музыкой, непременно лимонным тортом… ну, всем таким. Что?

Она смотрит на меня, явно старательно пытаясь не всхлипывать.

– Что ты так на меня смотришь?

– Удивляюсь, как у Рогачева и позже у меня выросло такое чудо. Собака, мороженое и рождество.

Я подтягиваю Аврору поближе и утыкаюсь носом в слегка влажные после душа волосы.

– Будет тебе собака. Ретривер, самый дружелюбный, какого найдем. И ящик с мороженым будет. И на рождество поедем в Прагу, там самые елочные елки, самый какавистый какао и самые пряничные пряники. И свадьба будет, платье будет, в лимонный торт лично лимоны покрошу. Только котенок…

– М-м-м?

– Волосы не крась. Мне нравятся твои кудри.

– Тогда хочу татуировку. Можно?

– Нет.

– Почему?! – Аврора возмущенно сопит.

– А на какой ответ ты рассчитывала? Не думаешь же ты, что раз я тебя люблю, то перестану воспитывать? Я старше, умнее…

– Зануднее. А если я сделаю без разрешения?

– Я тебя накажу.

Она морщит нос и хихикает.

– Делай, что хочешь, котенок. Ты не обязана соответствовать каким-то стандартам. Можешь не думать о том, что кто-то скажет или подумает. Хочешь – крась волосы в синий цвет, хочешь – бей тату. Хочешь развестись со мной – разводись. Хочешь прилюдно поскандалить – скандаль. Хочешь вести блог о своей жизни – веди. Нет больше никаких правил и соответствия обществу.

– Спасибо, – сонно бормочет Аврора и зевает, не в силах сдерживать сон.

Она устала. День выдался не просто долгий, а бесконечный. Кажется, за него я успел раза три пережить ощущение, что жизнь кончена, и еще больше – что только начинается. Но решимость быть правильным и порядочным вдруг как-то угасла.

Может, то, что Аврора спит в моих руках и верит в наше будущее, и неправильно.

Но я вообще никогда не утруждал себя соблюдением правил. И нет смысла начинать.

Когда утром гостиница вздрагивает от воя сирен, я нехотя бужу Аврору.

– Вставай, котенок, пожарная тревога.

– Это учебная. Или кто-то покурил, – сонно говорит она.

– Вряд ли. Все замки размагнитились. Идем, одевайся и бери документы.

К счастью, она немного отошла и, хоть отчаянно зевает и бурчит себе под нос, собирается быстро. Вскоре оказывается, что я прав: из дальнего крыла валит густой черный дым. На парковке внизу собралась целая толпа сонных постояльцев. Сотрудники отеля спешно выводят недоверчивых и успокаивают истерично орущих «дайте мне забрать свои вещи!» девиц, судя по разрисованным лицам, праздновавших девичник.

Я грею Аврору, обнимая ее за плечи и кутая в свою куртку. Не знаю, почему мы все еще стоим и смотрим на наш отель, хотя можем сесть в машину и умчаться отсюда в любую точку планеты.

Когда из окон начинает вырываться пламя, Аврора едва заметно вздрагивает.

– Думаешь, это случайность? – спрашивает она.

– Не знаю. Но твоя подруга явно будет праздновать в другом месте. Там наш Валюша нигде рядом не бегает?

Мы не сводим глаз с пылающего здания. Звуки пожарных сирен доносятся приглушенно, словно сквозь толщу воды. Готов поклясться, мы с Авророй думаем об одном и том же.

Теперь выбор отеля Рогачевым имеет смысл.

Вместе с ним в пепел превращается наше прошлое.