Глава 27
*Кира*
— Белка, — улыбается Саша, разглядывая натюрморт из сладостей, стоящий передо мной на столе в кафе. — Я скоро в форму не влезу, — театрально вздыхает он и пододвигает к себе одно из блюдец с надкусанным мною пирожным, — если каждый день буду за тобой доедать десерты.
— А ты не ешь. — Я пожимаю плечами, беру в рот коктейльную трубочку и втягиваю в себя очередную порцию молочного напитка.
— Ага! — пережевывая кусочек торта, возмущается он, а в глазах пляшут искры веселья. — Чтобы вся эта вкуснятина пропала! За нее, между прочим, деньги заплачены, — отчитывает меня, размахивая ложкой, и с размаху втыкает ее в другой десерт — тот, что я еще не успела попробовать сама.
— Эй! — возмущаюсь я, и наша шуточная дуэль ложками заканчивается его поражением. — Я первая дегустирую.
Саша не жадина и не скупой. Просто он тоже любит сладкое, но не хочет признаваться в этом даже самому себе, вот и с мученическим видом поглощает все, что я не доедаю. Почти каждый день мы приезжаем в эту кофейню, где для нас всегда свободен один и тот же столик. Неспешно делаем заказ, наслаждаясь тишиной, и разглядываем багрово-желтый пейзаж за окном. Говорим о многом и ни о чем конкретном, молчим и просто тонем во взглядах друг друга.
— Саш… — Помешивая коктейль ярко-оранжевой трубочкой, я внимательно слежу за тем, как в бокале создается пенная воронка, вздыхаю и все же поднимаю глаза, чтобы тут же окунуться в тепло его шоколадного взгляда.
— М-м-м-м?
— Ты не забирай меня завтра из универа, — говорю я и оставляю в покое недопитый напиток, складываю руки на столе, словно прилежная ученица, — я с мамой прогуляюсь по любимым местам.
— Хорошо, — кивает он, — встретимся позже.
— Угу, — быстро-быстро киваю, довольно улыбаясь, и тянусь к нему через весь стол, чтобы поцеловать. — Ты — самый лучший, — шепчу ему прямо в губы, — и я безумно тебя люблю.
Бесстыдно, жадно клеймлю его отпечатком своих губ.
— Белка… — Сбившееся дыхание выдает его желание в унисон с моим. — Забираем все и едем домой. Срочно!
В эту ночь я отдаю ему всю себя так, словно это наш последний раз — жадно, страстно, без остатка. Мы засыпаем, уставшие, а на рассвете я бужу любимого сладостным поцелуем.
— Муж… — шепчу ему на ухо.
— М-м-м-м… — От его еще сонного голоса по телу бегут мурашки.
— Я тебя люблю. — Скольжу пальчиками по накачнному прессу вниз, обхватывая ладонью возбужденную плоть.
В ответ раздаётся сдавленный стон, и я ныряю под покрывало, даря ему самый интимный поцелуй. Играю, целую, ласкаю и довожу его до оргазма так, что сама наполняюсь неповторимо ярким удовольствием.
— Самое доброе утро! — На его губах улыбка Чеширского Кота.
После завтрака Саша подвозит меня до ближайшей станции метро.
— До вечера!
Мы целуемся на прощание.
— Я позвоню, как освобожусь, — обещаю ему, открывая дверцу автомобиля.
— Хорошо.
Мы с мамой договорились встретиться у входа в ботанический сад, и я, добравшись на метро до нужной станции, прогуливаюсь пешком до места встречи. По пути покупаю себе фруктовый чай в бумажном стакане с крышечкой и пончик с сахарной пудрой.
М-м-м, как же это вкусно! Жуя сладкую сдобу и запивая ее ароматным напитком, я дохожу до входа, покупаю билеты и жду маму.
— Привет, дорогая! — Улыбаясь, мама машет рукой и идёт ко мне.
— Привет, мамуль! — Я подставляю ей щеку для поцелуя.
— Ну что, идем?
— Пошли.
Мы делаем шаг и попадаем в кусочек девственной природы посреди мегаполиса. Бродим по тропинкам, наслаждаясь разноцветьем осенних красок, слушая легкий шелест опадающих листьев и вдыхая запахи увядающей красоты.
— Кир… — Мама первой прерывает наше затянувшееся молчание. — У тебя что-то случилось?
Вопрос приводит меня в замешательство, и я застываю на месте. Горло сдавливает спазмом, так что я не могу произнести ни слова.
— Ты просто уже месяц здесь. А как же учеба в Беркли?
— Нет-нет, — поспешно тараторю я. — Все хорошо, правда, — с облегчением выдыхаю накатившуюся панику. — Я просто так активно окунулась в учебу, что заработала себе немного времени на такие вот домашние каникулы. Но ты не волнуйся, я скоро улетаю обратно — догрызать то, что еще не познано.
— Да? — Мама смотрит мне в глаза так внимательно, что, кажется, видит насквозь и чувствует мою маленькую ложь и недосказанность.
Это гложет и словно черным пологом окутывает душу. Стыд за обман и недоверие ядовитой иглой пронзает сердце, запуская по венам холод предательства.
— Мам… — решаюсь я открыть ей свою тайну.
— Давай присядем, нам надо поговорить, — перебивает меня она и утягивает к ближайшей лавочке. — Я не знаю, с чего начать, но это давно надо было тебе сказать. — Она замолкает, опускаясь на деревянное сиденье.
В ее глазах столько нерешительности и страха! Она прикусывает нижнюю губу и сцепляет пальцы в замок.
— Мам, не пугай меня. — Я накрываю ладонью ее похолодевшие и нервно подрагивающие пальцы. — Что случилось? — стараюсь как можно тщательнее замаскировать клубящиеся во мне волнение за нее, и собственная скрытность уже отходит на второй план.
Расскажу позже, сейчас важнее то, что беспокоит мою беременную родительницу.
— Кир… — Мама поднимает на меня взгляд, делает глубокий вдох, словно собираясь с силами для решительного шага в неизведанную пропасть. — Игорь — твой отец. Твой настоящий отец.
— Что?! — Мир меркнет, земля уходит из-под ног, и я, кажется, теряю сознание.
Холод окутывает меня плотным саваном. Он проникает в кровь, замораживая сердце. Я словно в каком-то старинном склепе, где полумрак, сырость и могильная тишина. Безжизненно и пусто кругом. Ни звуков, ни запахов, ни света — привычного света.
— Кира, — комариным писком пробивается сквозь толщу отрешенности взволнованный мамин голос. — Кира, детка, что с тобой?
Она касается моего плеча, и тепло ее ладони обжигает мою кожу даже через несколько слоев одежды, разливаясь по телу электрическим разрядом дефибриллятора и запуская мое замершее сердце. Помутневшее сознание начинает медленно возвращать мое бренное тело в реальность, и я, вынырнув из омута отчаяния, жадно глотаю воздух.
— Дочка, тебе плохо? — суетится мама. — Выпей, выпей. — Она подносит к моему рту бутылочку с водой.
Делаю большой глоток, смачивая пересохшее горло, и немым вопросительным взглядом смотрю на перепуганную родительницу. Разум все еще не верит в происходящее. Я не желаю это принимать. Но, глядя в глаза мамы, с болью в душе от разорвавшегося снаряда семейных тайн, нехотя впихиваю в себя открывшуюся правду.
— Прости, — сокрушается она и опускается на лавку рядом. — Прости, что так вышло. Это моя вина. Я не знала, точнее, не была на все сто процентов уверена в том, что ты дочь Игоря. Мы были молоды и вспыльчивы. Наш разрыв был очень тяжелым. Я сглупила, и вот теперь вышло так, как вышло. Прости меня. Прости за то, что лишила тебя отца.
— Мам…
Кладу ладонь на ее сцепленные в замок и лежащие на коленях пальцы, подрагивающие в нервном перенапряжении. Ей нельзя волноваться. А мне не нужны ее объяснения, они ничего не изменят и не облегчат ту боль, которая выжигает напалмом все светлое и хорошее, что было в моей короткой жизни в роли жены Александра Абрамова. А сожженные дотла приятные воспоминания горьким пеплом кружат во мне.
— Не надо, — останавливаю ее порыв вновь начать что-то торопливо мне объяснять.
Как ни странно, слез нет. Я не плачу, хотя желание громко орать и что-нибудь расколошматить растёт во мне, заставляя сжимать кулаки с такой силой, что ногти впиваются в ладони.
— Прости, — вновь шепчет она, будто заклинания.
— Мам, я, наверное, пойду? — не своим голосом сиплю я. — Мне надо побыть одной. — И, не дожидаясь ее ответа, встаю с лавочки и, чуть пошатываясь, разворачиваюсь в сторону выхода.
— Кир… — Мама хватает меня за руку, когда я делаю первый шаг. — Я пойму тебя и приму любое решение, ты только не торопись. Помни: я тебя люблю и всегда хотела тебе только добра.
Ее голос дрожит, а на глаза наворачиваются слезы. Чувство горечи комом застревает в горле, и я, сделав глубокий вдох, качаю головой, останавливая ее попытки поговорить.
Мне больно, мне чертовски трудно дышать, да и сказать ей хоть слово мне составляет большого труда.
Что я могу ей сейчас сказать?
Простить?
За что?
За то, что лишила меня нормального отца?
Или за то, что решила открыться спустя столько лет и тем самым уничтожить мою жизнь?
— Мне надо побыть одной, — еле шевеля пересохшими губами, выдавливаю из себя простую фразу, разворачиваюсь и ухожу, не оглядываясь.
Душившие меня слезы отчаяния наконец-то находят выход. Не видя ничего перед собой, бреду наугад, не разбирая дороги, и только ошалелые сигналы автомобильных клаксонов не дают мне сделать опрометчивый шаг в бездну.
Телефон в кармане надрывается. Не глядя на имя вызываемого меня абонента, сбрасываю звонок и дрожащими пальцами набираю номер подруги.
— Привет, Лёль, — почти безжизненным голосом отвечаю на ее добродушное приветствие. — Ты где сейчас?
— Дома, — удивленно отвечает она. — Что случилось, Кир? — Проницательная подруга всегда со мной на одной волне.
— Можно, я к тебе приеду?
— Конечно, — без раздумий отвечает она. — Приезжай, я жду. Может, что-то надо?
— Только ты, бутылка хорошего вина и шоколадка. — Идеальный набор для оплакивания рухнувшей жизни.
Сбрасываю вызов. Перевожу телефон в режим полного беззвучия и убираю его в дальний карман рюкзака. В ближайшем магазине покупаю две бутылки хорошего красного вина, шоколад и все же сыр.
Зареванная, потерянная и наверняка страшненькая из-за опухших глаз и красного носа, ловлю такси, и сердобольный пожилой мужчина доставляет меня до пункта назначения быстро и бесплатно.
— Спасибо, — благодарю его, покидая автомобиль.
Подруга уже ждет меня, распахнув входную дверь, и нервно постукивает пальцами по косяку, стоя на пороге. Захожу в ее небольшую, но такую уютную квартирку и, вручив Лёле пакет с эликсиром забвения, падаю на пуф в прихожей. Пытаюсь раздеться, пока она относит ценный груз на кухню и звенит там посудой, но из-за дрожащих пальцев это плохо получается.
Из меня будто все силы вмиг испарились, каждое простейшее действие, будь то растягивание пары пуговиц на осеннем пальто, снятие шарфа с шеи или высвобождение уставших ног из удобной обуви, дается мне с большим трудом. Кое-как я все же справляюсь с этой детской задачей и иду вслед за подругой. Тяжело опускаюсь на кухонный диванчик, складывая руки на столе, словно прилежная ученица, и смотрю невидящим взглядом в пустоту за окном, где резко изменившаяся погода теперь вторит моему упадочническому настроению — серо, бездушно и грустно.
Лёля молча ставит передо мной два бокала, ловко откупоривает бутылку и наполняет стеклянные фужеры рубиновой жидкостью. Выпиваю первую порцию залпом, не чокаясь, как за помин моей рухнувшей жизни. Морщусь с непривычки и подставляю опустевшую емкость.
— Наливай… — Голос чужой, хриплый, царапающий горло.
Гипнотизирую тонкую струйку, мысленно мечтая, чтобы вино и впрямь было тем лекарством, что излечит меня — не на время, нет! Навсегда!
Медленно делаю очередной глоток, аккуратно ставлю бокал на стол и поднимаю глаза на взволнованную подругу.
— Ты как? — заботливо интересуется она, сидя напротив и крутит в руках полный бокал, потому что ей пить нельзя, а меня надо поддержать.
Воздух застревает в груди, сдавливая ее тугим обручем отчаяния, и меня прорывает.
Реву, рассказываю, захлебываюсь слезами, пью и вновь что-то говорю. Лёля слушает, не перебивает, лишь иногда подталкивает мне блюдца с закуской, видимо, чтобы последствия моего возлияния завтра, после пробуждения, были не столь критичными. Закидываю в рот очередной кусочек снеди, отпиваю вина и все сильнее погружаюсь в пучину скорби.
А когда все выпито, все сказано, но облегчение так и не приходит, все, на что я способно, это дойти до дивана, любезно расправленного подругой, влезть в ее любимую махровую пижаму и провалиться в блаженный мрак забвения без снов.
Наутро у меня тяжелая голова, которую я с трудом отрываю от подушки. В глазах песок, а в горле сухо, и жар окутывает тело. Если бы не жажда, я так и не поднялась бы с кровати. Апатия накрывает меня, и все дальнейшие действия я выполняю на автомате. Сознание затуманено, и это даже к лучшему: не хочу думать ни о чем, не хочу решать… Я ничего не хочу!
Лишь только позвонить подруге и напроситься пожить у нее пару дней. Свой телефон я не видела со вчерашнего дня, он так и лежит на дне рюкзака, брошенного в прихожей.
Налив себе полный стакан предусмотрительно купленного вчера апельсинового сока, жадно пью его, и только когда легкая тошнота проходит, иду в прихожую за средством связи.
Со страхом смотрю на сотню пропущенных входящих звонков от Саши и несколько непрочитанных сообщений от него же.
Руки дрожат, а взгляд вновь затуманивают слезы отчаяния. Сквозь пелену горечи и боли я читаю его послания:
«Белка, больше одну тебя никуда не отпущу. Мои нервы не железные. И если бы не знал, что ты с мамой, уже мчался бы на твои поиски, а найдя… Хочешь узнать мои фантазии — приезжай домой».
Следующее сообщение пришло спустя пару часов после первого:
«Надеюсь, ты прочитаешь это раньше, чем я вернусь. Срочно улетаю. Точный срок мне неизвестен. Целую. Люблю. Позвоню, как доберусь».
И следом, не прошло и пары минут еще одно: «Попробуй только не возьми трубку! (грозный смайл) Прилечу — накажу!»
А все, что я могу сейчас написать ему в ответ, что мы не можем быть вместе: «Нам нельзя! Прости… Мы расстаемся…»
Откидываю телефон в сторону, будто противную жабу, даже забыв о том, что собиралась позвонить подруге. Меня трясет от рыданий, и ослабевшие ноги подкашиваются. Не в силах дойти до дивана я, просто, опершись спиной на стену, сползаю по ней вниз, усаживаясь на каменный пол в прихожей. Прячу лицо в ладонях, словно отгораживаясь от всего мира и беззвучно заливаясь горькими слезами.
Мне больно, мне очень-очень больно!