26.2 Ничего нет
26.2 Ничего нет
Демьян
Тачка медленно тащится в пробках. Я сижу и бесполезно гоняю кислород. Оцепенело таращусь на помятую бумажку. Никаких реакций не выдаю. Крайнова в таком же коматозе сидит рядом. Таксист палит на нас через зеркало заднего вида, но помалкивает.
Выходим из машины
Я редко тушусь, по привычке пру напролом. Не сейчас. Страх гуляет по венам, превращая внутренние органы в дрожащее месиво.
Сжимаю бумажку крепче. Черт, это может даже не он. Может, я разогнался раньше времени и сопоставил пустоту.
Внушаю себе, что готов ко всему.
Я готов. Я много раз прокручивал варианты.
Готов, что папа мог завести семью за эти годы. Что может не захотеть видеть меня, не узнает. Что может быть болен какой-нибудь смертельной дрянью.
Готов шагнуть в пропасть.
- Дем, ты прости, что раньше не отд…
Обрубаю Юлину речь взглядом. У меня даже вскользь не промелькнуло, что она в чем-то виновата. Часом позже, днем раньше - мне по барабану. Мне должны были мать или дед сказать в ту же секунду как только появилась хоть какая-то информация.
Заходим в дом и идем на голоса.
Мать не одна, а со своим муженьком.
Через призму кривого зеркала вижу как мать сглатывает, а Олежик напрягается. Они удивлены увидеть нас вместе. Трясутся, что я их слил.
Кривлю губы в злой усмешке, глядя в глаза матери. Я не собираюсь ей облегчать задачу, безмолвно успокаивая. Не трогает меня её посеревшее лицо и лихорадочный блеск в глазах. Ни одной душевной струны не затрагивает.
- А этот что здесь делает?
- У тебя по телефону был такой голос, что я позвонила Олегу и попросила приехать. Демьян, что случилось?
Булькаю смешком. Как ловко она жонглирует словами, прикрывая опасения. Можно поаплодировать её артистизму. Так умело продолжать лепить про заботу и юродствовать типа мы семья – это талант.
- Ладно, пускай остается.
- Демьян, что стряслось?
Говорим одновременно и замолкаем.
Я торможу разгоняющуюся под слоем оцепенения ярость и припечатываю листок к столу. Опираюсь кулаками на столешницу. Жду её действий. Самого штормит, будто дрейфую в открытом море.
- Рассказывай, - требую, словно меня не бомбит внутри.
Как ни странно сорваться мне не дает Юля. Она стоит сбоку чуть сзади и дышит на пределе возможностей. Она не перешла к своему отцу! Она поддерживает меня. С нереальным упоением принимаю этот факт. Я дышу сейчас её поддержкой.
Мама подходит, смотрит с высоты своего роста на листок и отшатывается. Поправляет волосы, разглаживает платье и закрывает глаза, а когда открывает обрушивает на нас не сожаление, вину или панику. Она выплескивает недовольство и лавину стервозности. Я знаю, что это значит – она будет пытаться обвинять других и отпираться. Тупо себя обелять. Она ведь хорошая.
- Ты вообще откуда эту бумажку взял? – гордо вскидывает подбородок.
- Я нашла, когда пластырь искала, - подает голос самая смелая.
Черты лица матери искажаются гримасой хищника перед прыжком. Дернувшись, она собирается кинуться на Юлю. На рефлексах подталкиваю голубоглазую к себе за спину, а Олежик перехватывает свою жену под грудь и убирает в сторону.
Смотрю как маменька пытается стряхнуть руку Олежика с себя, и шок замораживает.
Что за дичь произошла сейчас я не могу скубатурить.
Я много всего творил. В пять гонял мяч по дому, забрался в спальню родителей и разбил почти всю мамину косметику. В лет восемь тиснул мамины сережки с бриллиантами и подарил их девчонке в школе. Начиная со средней школы, без предупреждения устраивал в доме тусы, во время которых обязательно что-нибудь ломалось, разбивалось или приходило в негодность. Скандалы были, но никогда у нас в семье не вставал вопрос о физических наказаниях. Они были негласным табу.
- Вика, успокойся, - впервые слышу как тюфяк рявкает.
Крайнова упирается лбом мне в спину, горячим дыханием стреляет несколько раз и возвращается обратно на свое место.
- Давай ты не будешь стрелки переводить. Коротко и по существу отвечай. Папа жив и ты знаешь, где он? – выталкиваю слова на рваных волнах дыхания. Обычно такое состояние было, когда приходило сообщение о зацепке. Сейчас оно во стократ сильнее. Будто меня подвесили на крюк за кожу и от меня ничего не зависит. Или сдерут скальп заживо и мягко опустят на землю.
Мать приглаживает волосы и садится за стол. Царственно скрещивает ноги и приосанивается.
- Ты знаешь, что Николай Викторович не прекращал поиски. Несколько месяцев назад детектив сообщил, что один из уличных жителей Греции общими чертами похож на Льва. Был взят биоматериал и отправлен сюда для экспертизы. Родство подтвердилось, - с каждый словом в голосе мамы всё меньше уверенности, а у меня громче звон в ушах. – Николай Викторович немедленно отправился убедить собственными глазами. Меня взял с собой в надежде, что в памяти Льва что-то всколыхнется при виде меня, - замолкает и поджимает губы. Нервно щелкает ногтями, на меня не смотрит.
Я даю ей время собраться с мыслями и сам прихожу в себя. Грудак раздувается от радости, ещё чуть и я впаду в эйфорию как наркоман после вожделенной дозы.
Он жив. Он действительно жив!
- И где он? Почему не здесь? Почему не сказали? – подталкиваю к рассказу.
- Ладно, я скажу всё, но лишь для того, чтобы ты понял нашу позицию. Нет больше того человека, Дем. Нет человека, которого ты знал и которым гордился. Нет больше твоего любимого отца – примера для подражания. Нет передовика журналистики. Есть опустивший на дно бродяга. Он живет на улице, попрошайничает, питается чем придется, пьет и общается с такими же как он. Самое раннее его воспоминание, что проснулся на обочине в одних брюках. Ну и язык помнит. По анализам все не так плохо в плане здоровья, но... – мама ведет головой по кругу и снова приглаживает волосы. Нервничает. - Он не захотел возвращаться к нормальной жизни. Дедушка хотел его вытащить, но Лев предпочел продолжить жить в той клоаке. Ему дали солидную сумму, чтобы посмотреть, что он теперь за человек, куда потратит деньги, улучшит ли свою жизнь. А он купил еды и выпивки для своих сотоварищей и вернулся к привычному образу жизни, - заканчивает глухой вибрацией раздражения.
Я слышу всхлип, задушенный ладошкой. Обернувшись, ловлю воспаленный взгляд Юли. Посылаю ей кривую улыбку – мой максимум по реакциями сейчас, и возвращаюсь к маме.
- Ты его видела?
- Да, Дем, я его видела, хотя лучше бы нет. Патлатый грязный оборванец с бородой без манер и элементарных понятий, - морщит нос, будто учуяла нечто зловонное. - От прежнего Льва там ничего не осталось. Нет его больше.
Я в панцире. Слова бьют наотмашь, а к цели не приближаются. Понимаю значения, но не воспринимаю. Их нельзя принять.
Папа есть. Неважно, что с ним, и где он живет. Плевать мне на его внешний вид и умение есть ножом и вилкой. Он не стал для меня мусором. Но четко осознаю - для деда и мамы стал.
Чувствую мягкие поглаживания по спине, чувствую, что ни разу это не работает.
- И что дальше? Просто оставить его там? – ору не своим голосом.
- Так надо, Демьян. Тебе не понять всего, но ты должен принять и понять, - жестко осаждает мать и поднимается на ноги. – Его положение останется без изменений, за ним будут приглядывать.
Мир сужается до её слов. Гребаный мир крошится на части, и я вместе с ним. Боль шарашит по телу. Я мечтаю отключиться, вырвать ко всем чертям нервы и остаться тупо оболочкой. Лучше бы мне все кости на поле перебили и оставили додыхать.
Надсадно выдыхаю, слепо смотря на красивую и ухоженную женщину перед собой.
- Новый бутик с прилегающей выкупленной парковкой – это плата за молчание? Да? – спускаю эмоции с цепи.
- Сын, ты пойми, я подумала о нашем с тобой будущем. Ты хочешь пойти по стопам Льва и стать международником, а какое будущее тебя ждет, если все узнают? Ты будешь не сыном пропавшего корреспондента, а сыном алкоголика, скитающегося по улицам с себе подобными! В нашем мире репутация и умение держаться решают, сын. Ты сам это знаешь. Ты играешься в своём универе в популярного парня! А теперь подумай сколько слухов и грязи выльется на нашу семью. Конкуренты твоего деда придадут огласке каждый факт о новой жизни твоего отца, вывернут самым неприглядным образом, что мы никогда не отмоемся! Никогда, слышишь? – надрывается, краснея. – Хочешь, чтобы тебе прохода не давали, а нашу фамилию полоскали? Ты хочешь закончить жизнь местечковым фотографом? Хочешь всю жизнь фотосессии беременяшкам устраивать? Пойми, я о тебе думала. Твой отец больше не тот человек, он предпочел жить как живет. Даже не проявил интереса к моим рассказам о нашей жизни! – звенит визгливо.
- О себе, мам, ты пеклась о себе. Быть вдовой международника престижней, чем бывшей женой алкоголика? Подружки пальцем тыкать и шушукаться за спиной не будут, в салоне красоты не подстригут криво? Это я должен понять? Что я, бл…, должен понять? – выдаю оглушительно громко. - Что ты продалась за плюшки? Что у деда репутация и страх, что акции пойдут вниз, я должен понять? Что ты больше четырнадцати лет жизней, моей и его, черт возьми, продала? Извиняй, мамуль. Я у тебя не настолько гений. Местечковый у тебя сын. Можешь своему благодетелю передать, что нет меня больше ни для тебя, ни для него.
- Дем…
Она подбегает и хватает меня за руку. Откидываю. Мерзко терпеть прикосновения. Мерзко дышать с ней одним воздухом.
- Адьос. Счастливо оставаться. А ты, Олежик, подумай почему она не взяла твою фамилию? – бросаю прежде чем подняться наверх за вещами.
- Демьян, ты поймешь, когда успокоишься!!! - летит вопль мне в спину.
Мама хрипит что-то ещё. Её вой трогает барабанные перепонки, но ничего не задевает внутри, где теперь пусто. Сердцебиение едва чувствую.
Она выбор сделала, когда подписалась в команду деда. Когда не стала бороться за отца. И черт с ним, с проклятым новым браком, жила бы себе спокойно, но должна была что-то сделать. Отказаться для начала…
Как и говорила Юля, воспоминания стираются. Я не помню уже некоторых деталей нашей жизни втроем, только общий вайб. Мы были семьёй. Мать никогда не была образцовой, она всегда зависела от общественного мнения, любила пустить пыль в глаза. Всегда. Но умело маскировалась.
И всё-таки была мамой. Когда я болел ветрянкой, мама была рядом чуть ли не каждую секунду. Мы смеялись, лежа на их кровати, смотрели телек и планировали грандиозную встречу папы из командировки. Но…
Наверное, отца она не любила в общепринятом понимании этого слова. Было удобно быть замужем за ним. Престижно. И бизнес её взлетел, потому что она Покровская. Деда в мире больших денег уважают, папу ценили и тоже уважали, по другим причинам. За хватку, за пробивной характер, за то, что Покровский…
Поэтому мама фамилию оставила, несмотря на новый брак. Но Крайнова ведь не стремается: вышла замуж, привела в дом и знакомит с друзьями. Наверное, это и есть настоящая любовь с её стороны, а я всё изначально не так понял. Я думал, она просто влюбилась, поиграется и остынет, а Олежик просто выгодно устроился.
А дед– акула бизнеса, циник до мозга костей. Ищет выгоду во всем, ни чем не гнушается. На его счету не одна потопленная компания, не один пропавший в неизвестном направлении человек. Я не знаю имен, дат и названий, но слышал обрывки его распоряжений своим людям.
Дед же вместе со мной ждал и верил, а выходит променял кровные узы на чистенькое имя. Он без шуток бдит, как коршун, чтобы вокруг фамилии Покровских не было грязи.
Репутация реально много играет в мире, где счет ведется миллионами и миллиардами. Можно творить, что хочешь, но при этом необходимо оставаться в пределах допустимого обществом.
Твой ребенок разбил тачку за пятьдесят лямов? Ерунда. Подтекст ситуации в том, что человек купит своему ребенку новую, следовательно, для него это не деньги, он легко может себе позволить новую. Но, если человек опустится на дно, то ничего его уже не поднимает в глазах окружающих. Дерьмо будет литься из всех щелей и никогда не прекратится.
Я рос с данными постулатами. Но не могу их принять сейчас. Пускай нарывы вскрываются и всплывают подробности жизни отца на улице.
Не могу я принять, что медиа империя деда важнее жизни человека. Что отец останется жить где-то там ….
Не приму никогда.
В комнате хватаю первые попавшиеся вещи и кидаю в дорожную сумку. Напоследок захватываю камеры, флешки и мяч. Я в этот дом больше не вернусь.
На первом этаже никого нет. Втягиваю носом запах Крайновой и, шатаясь, выползаю на улицу. Меня раздробило на ошметки, клеить бесполезно. У меня нет почвы под ногами.
Юля дожидается меня у ворот. Дрожит, в глазах желание прикоснуться плещется, но не подходит.
Она, которая дожидается меня, - это ещё один нокаут.
- Дем, ты куда? – шепчет, глотая слезы.
- Мне надо побыть одному, - так же шепчу.
- Ты же не сделаешь никаких глупостей, Покровский?
- Эй, маленькая крайность, глупости для слабаков, а я себя к ним не отношу, - пытаюсь шуткой её успокоить.
Хочу поцеловать. Хочу стиснуть её в объятиях и вместе что-нибудь придумать. Нельзя.
Она пропустила ситуацию через себя. Это лишнее доказательство, что скрыться из поля её зрения, – правильное решение. Если она мою боль остро восприняла, то что с ней будет, если когда-нибудь вскроется правда об Олежке и маме?
Разворачиваюсь и иду подальше отсюда.
У меня ровным счетом ничего нет. Лишь вкус губ девушки, с которой всё могло получиться в другой жизни или при других обстоятельствах, и тень отца, которого я когда-нибудь возможно увижу.