Глава 18

Пламя камина зловеще потрескивало. В этих скачущих всполохах огня Диего никогда не находил покоя. Он вообще никогда и ни в чём не находил покоя, ожидая подвоха даже там, где, казалось, всё было выверено до деталей. Он держал рядом с собой лишь тех, кому мог доверять безоговорочно. Но время шло, и окружение разрасталось. А от революционного романтизма, который он пытался сохранить в себе, почти ничего не осталось. Слишком много врагов скрывались под личиной соратников. И важно было вовремя распознать их, не допустить слишком близко, не просчитаться. Ему приходилось терпеть их всех. Алчных, прожорливых, порочных и лишённых совести, потому что они очень умело присосались к самой верхушке того, что он создал, теряя на пути всё то, чем дорожил. Теперь и она ушла, окончательно накрыв пологом забвение его прошлое. Позорное прошлое, которое он будет помнить всегда, пока бьётся его сердце. Ей не стоило говорить, не стоило раскрывать эту тайну, которую требовалось унести с собой. Но она рассказала, чем ещё больше озлобила его, заполняя душу чёрной и безжалостной ненавистью. Бокал в напряжённо сжатой руке хрустнул, а секунду спустя, на тёмную обивку кресла опустилась капля крови. Диего отшвырнул стекло, которое со звоном скользнуло по полированной поверхности небольшого, круглого стола. Достигнув края, неудачливый бокал через секунду превратился в осколки, которые, разметавшись по паркету, отражали теперь в своих неровных гранях отблески огня. – Сеньор, – из тяжёлой задумчивости вывел голос дворецкого, застывшего в пространстве между резными наличниками красного дерева. Профессиональная сдержанность дала сбой, когда корсар свирепо уставился на него, и на миг лицо слуги, который привык ко всему и видел достаточно, исказил испуг. Но совладав с собой, мужчина проговорил, оправляя фрак: – К вам пришли, сеньор. – Я велел никого не пускать. Если бы Диего заорал на него, слуга бы куда меньше испугался. Но спокойный голос господина вселил в него ещё больше страха. – Она отказывается уходить. – Что ты сказал? – Борджес не поверил. – К вам пришла сеньора Марлен Салес, и она сказала, что не уйдёт. У неё важное дело. Очень личное дело. Диего не стал ждать. Рванув вперёд, он оттолкнул слугу и, в несколько шагов преодолев расстояние до лестницы, стремительно слетел с неё, наполняя грохотом просторное помещение с голыми стенами. Я даже подпрыгнула с диванчика, настолько испугал этот шум. А когда корсар спустился и стал медленно в своей хищной манере обходить меня, не отводя напряжённого взгляда, я поняла, что лучше всего как можно скорее рассказать ему, зачем я пришла. Увидев его, я поняла вдруг, как соскучилась. Оказывается, мне не хватало наших встреч, нашего извечного противостояния, этих обжигающих душу взглядов пирата, который всегда прямо заявлял о своих намерениях. Вот и теперь, когда он стоял передо мной, возвышаясь и пригвождая к месту своей неукротимой энергией, я страшно боялась. Не его. А того, что ещё секунда и брошусь ему на шею. Прежде никогда не видела его таким, без чёрного сюртука, застёгнутого на все пуговицы. Одетый в светло-бежевую нижнюю рубашку со свободным воротником и тёмно-коричневые брюки, Диего виделся мне иначе. Но всё же не менее грозным. – Зачем ты пришла? – спросил он не очень дружелюбно. – Чтобы выразить соболезнование. Мне так жаль. – И всё? – тёмная, густая бровь недоверчиво изогнулась. – Нет. Я должна тебе кое-что рассказать. Под его пристальным взглядом я просунула руку в сумочку, нащупала в ней конверт, да так и замерла, опасаясь вынимать бумагу. Корсар ждал, а у меня, как назло, вылетела из головы заранее подготовленная речь. – Диего, – начала я, примирившись с тем, что придётся импровизировать, – я должна кое-что тебе вернуть. Мне передали это, чтобы я сохранила тайну, а когда придёт время, открыла её людям. Но я не могу. Потому что это не моя тайна, и я не имею права распоряжаться ею. Конверт цел. Ты сам можешь убедиться в этом. Вынув из сумки свёрток, протянула его мужчине. Облик Диего исказился гневом, когда он разглядел остатки сургуча на конверте. Вопреки времени и условиям надтреснувшая печать всё ещё держала края ветхой бумаги, из чего ясно виделось, что я говорила правду. Но пират и не думал церемониться. Обломив хлипкие остатки, он вынул свёрнутый в несколько раз листок и стал бегать по нему глазами. Когда же дочитал до конца, на меня с такой ненавистью уставились поверх листка его горящие глаза, что я всерьёз готовилась бежать. – Откуда у тебя это? – Диего встряхнул бумагу. – Мне отдала его Сесилия. Пират зарычал. А когда он в несколько резких движений изорвал на мелкие клочки то, что только что держал в руках, рявкнул: – Ты ходила к ней?! Я часто закивала. – Прошу, не злись. Я возвращалась от Пабло, шла мимо, а она закашляла, и я решила зайти, предложить помощь… Моей лжи не дали продолжиться. Сорвавшись с места, Диего вплотную приблизился ко мне, отчего я, не удержав равновесие, упала обратно на диванчик, да так и застыла в сидячем положении, за неимением более существенной защиты прикрываясь от разъярённого мужчины руками. Он навис надо мной, упирая кулаки в спинку дивана по обе стороны. – Помнится мне, я велел тебе не лезть не в свои дела, Марлен, – проговорил он глухо. – Так я же не лезла. Я не открывала то письмо и не знаю, что в нём. Сесилия сказала мне выбить то, что там написано на твоём надгробии, когда тебя убьют. Но я даже думать об этом не хочу. Я не верю, что такой человек, как ты падёт от предательства и не сумеет разобраться, кто друг, а кто враг. Оттарабанила на эмоциях всё это и только потом убрала от лица одну руку и перестала жмуриться. Диего своего положения не менял. И судя по тёплому дыханию с ноткой амбре, приблизился ещё плотнее. – Я лишь хотела поддержать тебя, потому что знаю, как тяжело, когда умирает близкий человек. Хотела выразить соболезнования и отдать письмо. И теперь я думаю, мне пора. Прости, если потревожила. Я не собиралась злить тебя. – Ещё бы ты собиралась, – корсар вдруг отвёл мои спутанные кудри и оголил участок шеи. – Никак в толк не возьму, Марлен, как у тебя это получается? – Получается, что? – Вызывать во мне одновременно два совершенно разных желания. Желание придушить тебя, пока никто не пострадал от твоего вулканического энтузиазма, и другое, которое в эту самую минуту делается всё сильнее. Я не успела ответить, как мою шею опалило поцелуем. Распахнула глаза и сжалась от щекотки, которая мигом сменилась смесью испуга и того, в чём я боялась признаться самой себе. Глупая! Как я могла решиться поехать к нему? Неужели не догадывалась, чем это закончится после всего, что было?! Точнее, не было. Но я ведь считала, что Диего убит горем. Хотя судя по его болезненным и весьма нахальным прикосновениям к моим бёдрам, горе улеглось. И жизнь продолжается. Продолжается – не то слово. Кипит! Я вскричала, ощутив, как меня подхватывают на руки, а когда мужчина, крепко прижимая меня к себе, кинулся в сторону лестницы и стал резво взбегать по ней, невзирая на ношу, возмутилась: – Ты куда меня тащишь, варвар?! Пусти немедленно! Борджес оскалился. – Туда, где приятнее всего будет выражать соболезнования. Меня сдавили крепче и, развернувшись боком, Диего толкнул плечом выросшую перед нами дверь. Я скукожилась, боясь удариться, но обошлось. Зато когда меня, как куклу швырнули на огромную кровать, тёмное покрывало которой казалось мне провалом в бездну, стало не до иронии. Приподнявшись на локтях, увидела, как мужчина одним ловким движением стащил с себя рубашку и ослабил ремень брюк. Не знаю, что именно опоило его – моя близость или напитки, которые не помогали ему заглушить скорбь, но прежде я никогда не видела Диего таким. Всё смешалось в его взгляде: похоть, ярость, желание… боль. Вряд ли он любил в ту минуту. В ту минуту человек, стоявший передо мной, мог только ненавидеть. Моя попытка отползти вбок и скатиться с кровати потерпела фиаско. Я успела лишь бросить взгляд в направлении спасительного пути, как вдруг мужчина кинулся на меня и в мгновение прижал к постели. – Не делай глупостей, – прорычал он. – Мы оба знаем, зачем ты приехала. Попыталась оттолкнуть его, но запястья мигом оказались скованы его руками. – Я уже всё тебе сказала! Пусти! – Врёшь, моя девочка. Ты скучала, я знаю. А тут повод появился. Можешь и дальше продолжать строить из себя целомудрие. Я сам всё сделаю. На секунду стало легче дышать, но не потому, что надо мной вдруг решили смилостивиться. Диего подхватил меня и, развернув, уложил на живот, задирая юбку. От страха я почти не соображала, впадая в оцепенение, а с каждым новым прикосновением к моему телу понимала, что всё происходящее неправильно. Всё не так, как было раньше, я так не хочу, и если ничего не предпринять, Борджес меня изнасилует. Пьяный, безумный, злой пират вот-вот меня изнасилует! – Нет! Нет! – завопила я. – На помощь! Кто-нибудь! Пожалуйста! Голос сорвался на рыдание, полное отчаяния, боли и тоски по красивой картинке, которую я себе нарисовала. Женщина не человек в Тальдаро, и никто мне не поможет, тем более слуги в доме, хозяин которого держит в подчинении весь город. Я успела ощутить оголённой кожей мурашки на бёдрах то ли страха, то ли холода. Юбка больше не прикрывала их и повернуться я не могла. Зато хорошо чувствовались руки, которые до боли сжимали дрожащую плоть. И теперь, сотрясаясь от беззвучного плача, я ждала самого страшного, ощущая себя во власти взбешённого зверя. Но оно всё не наступало. И от ожидания этого делалось тошно. Боже милостивый, так вот как это бывает. Бедняжка Марлен. Неизвестно, сколько времени она терпела подобное от деспота мужа. Да если подумать, она не одна такая. Вспомнить только безжизненные лица девочек мамаши Селести и тихие всхлипы за дверью комнаты в пансионе. Секунды в больших напольных часах громко отбивали время, которое было уже не вернуть. Я бы всё отдала за такую возможность. Не рубить сгоряча, не приезжать в дом к этому животному, не делать глупости. Но я уже сделала и вот-вот наступит расплата. «Умнее будешь, Марлен» – мелькнула мысль, прежде чем тело моё напряглось до предела, а пальцы до хруста сжались в кулаки. Теперь и я могла лишь ненавидеть. Оказывается, это заразно. И всё же Диего медлил, тяжело дыша мне в спину. А когда отнял руки и вернул на место мои панталоны и юбку, я замерла, едва не подавившись всхлипом. Меня больше не держали. Когда кровать качнулась, и присутствие человека рядом больше не ощущалось с такой остротой, я медленно переползла набок, отёрла рукавом слёзы и увидела корсара. Он стоял без рубашки в одних только брюках, опоясанных кожаным ремнём, спиной ко мне и упирался кулаками в гранитный портал горящего камина. Его спутанные волосы разбегались по плечам и спине, которую почти полностью покрывали глубокие шрамы. – Уходи, – приказал он. – И больше никогда здесь не появляйся. Я тоже забуду к тебе дорогу. Сердце продолжало бешено колотиться, призывая бежать, пока есть возможность. Бросая на широкую спину настороженный взгляд, я слезла с высокой кровати и шагнула было к двери, не желая больше оставаться в этом доме. Но на пороге замерла и обернулась через плечо. Он не двигался и выглядел исчадием ада, чьи угольные волосы и бронзовую кожу осыпали блики огня. Теперь я знала, на что способен этот человек. И жаль, что для понимания этого пришлось пережить тяжёлый урок. – Меня привело к тебе любопытство, Диего, – начала я осторожно. – Оно же привело к Сесилии. Считается, что любопытство губит, но и спасает не реже. Когда из праздного интереса превращается в участие. Я думала, мы сумеем поладить, и, призна́юсь тебе, при иных обстоятельствах, – сделала паузу, набираясь смелости, – ответила бы тебе взаимностью. Но ты тот, кто ты есть, и в этом, полагаю, главное препятствие между нами. Прощай. Я развернулась, чтобы идти, но услышала вдруг то, чего меньше всего ожидала. – Хочешь знать, что было в том письме? Замерла. Любопытство… Вот как с ним бороться? А этот гад, каким бы прямолинейным ни был, знал, как действовать исподтишка. Разговаривать с ним больше не хотелось. А потому, молча скрестив руки на груди, я повернулась и, уперев плечо в наличник, стала ждать. Диего долго молчал, свершая последнее усилие, чтобы признаться. А когда медленно скосил на меня взгляд, произнёс: – Если уж заявлять о месте человека в обществе и о том, кто он есть, для начала неплохо бы изучить родословную. Я сын короля, Марлен. И об этом никто не должен знать.