Глава 10

Девочек без проблем получилось устроить на работу. Новый дом им понравился. И хоть я подозревала, что Роза всё-таки начнёт когда-нибудь устраивать здесь свидания со своим воздыхателем, но это ведь не одно и то же, что водить разных мужчин. Это другое. Здесь любовь. Белла по этому поводу совсем не переживала. И если я чего и боялась, то только ещё одного возможного побега влюблённых. Мне и прошлого хватило. До сих пор волнуюсь, как там Анжела с Горацио. В суматохе забот, которые не утихали ни на день, я понимала, что должна поблагодарить Диего за помощь. Но он почему-то не приходил. Конечно, по-хорошему, прийти должна была я, и мысль такая посещала. Вот только Тальдаро – не мой мир. Здесь незамужняя женщина рискует уронить достоинство походами к одиноким сеньорам. Я скучала по нему. И всё никак не решалась разузнать, где живёт корсар. Ходили слухи, что его дом, мрачный и неприметный, как и сам хозяин, скрывается где-то за пределами города. И туда не так-то просто добраться. Что ж, было бы странно, если бы такой человек, как Диего Борджес, обитал в особняке в самом центре города. Месяц выдался неудачным. Швеи, коих всё ещё было недостаточно, работали в две смены, пытаясь успеть сдать заказы в срок. Один раз сломалась машинка, и пришлось звать Лучано, который знал теперь, как чинить механизм. Он сообщил, что Пабло нездоровится, и изготовление новых аппаратов откладывается на неопределённый срок. А я ещё больше убедилась в мысли: старика нужно возвращать в город. И для этой цели, видимо, мне всё же придётся в следующий свой визит привести Долорес, которая одна может повлиять на него. Вот только не получилось бы наоборот. Она вполне могла захотеть остаться со старым другом, если тот заартачится. В один из дней я решилась надеть платье, которое Лукас изготовил по новым выкройкам. От прямых силуэтов мы всё же отказались. Пока. Ну, потому что не время. Зато решились полностью убрать панье – а это уже полдела на пути к удобству и практичности повседневных нарядов. Моё платье сшито было из плотного хлопка. Тёмно-зелёное с ненавязчивой вышивкой на корсете и манжетах длинных облегающих рукавов, оно навевало на природные мотивы. Тяжёлая юбка со множеством сборок ниспадала с бёдер почти до самого пола, как это и было принято. Только со стороны смотрелось сильно иначе привычных нарядов. Помнится, нечто подобное имелось у меня в гардеробе в брежневские времена. Только не такое длинное и затянуто было широким поясом. Хорошее платье, качественное. Даже Катя потом какое-то время его носила. Чего бы я ни надела на себя, чёрная кружевная шаль оставалась неизменным атрибутом моего образа. Вот и теперь, закутавшись в её уютные объятия, я сидела за большим круглым столом и старалась не поддаваться эмоциям в обществе хмурых и недовольных моим присутствием мужчин. Они никак не могли привыкнуть к тому, что моё пребывание на заседаниях гильдии промышленников теперь не обсуждается. Как и прежде, меня там никто не желал слушать, воспринимая в качестве номинальной единицы, которая способна лишь ставить подпись на документах. Вот уже третий раз я приходила сюда. И ничего не менялось. Меня удостаивали лишь коротким кивком и еле сдерживаемым пренебрежением при встрече, а все разговоры велись через Мартина. – Чем вы можете похвастаться, господин Аньоло? – спросил пожилой председатель, когда очередь дошла до нас. Мартин поднялся. Взяв в руки листок, он встряхнул его. – В этом месяце наши успехи скромны, сеньоры, – начал мужчина. Несколько человек при этом переглянулись, не скрывая усмешки, другие зашептались, кидая на меня косые взгляды. Я лишь глаза закатила и положила на стол локти, устав сидеть без дела. Да я бы лучше помогла Лукасу кроить материю, чем время здесь терять и терпеть этих снобов! – Прибыль покрыла расходы в полном объёме, но имелось некоторое расхождение по срокам, и часть заказов ушла от нас с опозданием. Ожидаем, что скоро мы сможем официально устроить наших прежних работниц, и подобные неурядицы перестанут нас донимать. – Скажите, – подал голос тип лет сорока с огромной лысиной и комочками сивых волос на висках, – это правда, что вы приняли на работу проституток из публичного дома? На нас устремились разом все взгляды присутствующих. Даже те, кто всё время копался в бумагах или что-то записывал, оставили свои дела. – Мы были вынуждены, – начал Мартин. – Если бы не чрезвычайное положение… – А вы не боитесь, что, когда все об этом узнают, к вам перестанут обращаться? Мало кому понравится иметь дело с вещами, которых касались руки дамочек подобного сорта, – лысый брезгливо скривился. – Я бы точно отказался от ваших услуг. Да и большинство почтенных сеньоров, уверен, тоже. – Да неужели? – не выдержала я, хлопая ладонью по столу. – В таком случае скажите мне, почему половина сеньоров Тальдаро до сих пор не сожгла свою одежду и не изувечила себя? Насколько мне известно, они большие любители посещать заведение мамаши Селести. Или я не права? Несколько голов потупились, а я едва не расхохоталась. – Сеньора Салес! Что вы себе позволяете?! – лысый вскочил с места и упёр кулаки в стол. – Мало того что мы терпим вас в этих стенах, так вы ещё и правила приличия вздумали нарушать?! Если не успокоитесь, я прикажу вывести вас отсюда! – У вас нет на то полномочий. Как хозяйка фабрики я имею полное право находиться здесь, терпеть ваше пренебрежение к людям и высокомерие по отношению к себе. – Кого вы называете людьми? – возмутился его сосед. – Этих опустившихся женщин? Да кто в здравом уме станет иметь с ними дело?! – Тот, кто видит дальше собственного узкого, примитивного мирка и готов разглядеть хорошее там, где другие видят лишь отражение своей гнилой сущности! – я точно так же упирала теперь кулаки в стол, готовая накинуться на очередного мерзавца с раздутым самомнением. – Вы живёте в иллюзиях. У вас всё прекрасно, ваши сыновья получают образование, а дочери удачно выходят замуж. И вам невдомёк, что где-то на окраине города целые семьи умирают от голода и болезней! И чтобы прокормить их, матери и старшие сёстры идут в публичный дом, потому что другие дороги им закрыты. Я не согласна с Мартином. Не от большой нужды мы обратились в бордель и взяли на себя ответственность за выбор, я желала помочь этим несчастным, потому что ни один из вас, пусть он и не бывал ни разу в стенах этого ужасного места, даже мысли не допускал, что кому-то из женщин, обречённых ежедневно испытывать унижения, убивать своё здоровье и лишать жизни своих ещё не родившихся детей, нужна помощь. А потому не смейте говорить о моих работницах гнусные гадости, которые не имеют ничего общего с правдой! Вы ничего не знаете о них! В тишине, нависшей над большим круглым столом, слышен был лишь шорох бумаги и тяжёлое дыхание толстяка, сидящего через одного от меня. Казалось, мои слова отрезвили людей. Но как только лысый снова заговорил, я поняла, что рано радовалась. Да и чего можно было ожидать от этого типа? Рождение новых, меняющих мировоззрение нейронных связей в одеревеневших мозгах? Не бывать этому, что ясно видно было по недовольному взгляду плешивого. – Вы ещё и по кварталу нищеты рыскали в поисках швей, сеньора – покровительница убогих? Не удивлюсь, господа, если от изделий, выпущенных на этой фабрике, скоро начнёт вонять гнилью. «Не убий» – повторяла я себе заповедь, которую страшно хотелось нарушить в тот момент. Но к моему удивлению, делать этого не пришлось. – А я считаю, мадам, всё правильно делает, – сказал вдруг человек, сидевший дальше всех от меня и не проявлявший особого интереса к противостоянию здравомыслия с идиотизмом. – У меня на комбинатах работают те, кто по иронии судьбы оказался в доме призрения. Трудятся споро, надо сказать. Нареканий нет. Кто потерял всё, ценит любую возможность вернуться к нормальной жизни. Мой гнев разом перешёл в недоумение. Я знала этого человека. Бруно Сартаро – отец Горацио – никогда прежде не участвовал во всеобщей травле мятежной дамочки, вознамерившейся сидеть с мужчинами за одним столом. Обычно он проявлял полное равнодушие к косым взглядам и намёкам в мою сторону, потому что ему не было дела до всего этого. Он приходил работать. В тот день Бруно выглядел особенно задумчивым. Переживания после побега Горацио улеглись, и он смирился. А мне уже не так тяжело давалось скрывать полный сочувствия взгляд. В молодости этот человек был привлекательным мужчиной. Об этом сообщали прямые черты, изящный разрез светлых глаз. Таких же серых, как у торговца картинами. Но от этого человека не веяло холодностью. Он смотрел пытливо и с интересом на всё, что видел перед собой. И теперь то были не бумаги. Интересом мужчины завладела моя персона. – Сартаро, ты всегда был не от мира сего, – сказал его сосед – долговязый буржуа, чья семья владела целлюлозной промышленностью города. – Эти голодранцы когда-нибудь обворуют тебя и сбегут. – Зачем? Чтобы когда кончится ворованное, снова начать голодать? Нет, сеньора Салес определённо права. Вы не видите дальше собственных носов, господа и не способны мыслить вширь. Удивляюсь, как ваши предприятия до сих пор держатся на плаву. Поражённая его поддержкой, я плюхнулась обратно на стул. Буржуазия загомонила. Недовольных было куда больше. И только толстяк, сидевший через одного от меня, смеялся, восприняв слова Бруно как забавную шутку. – Тишина, – повелел председатель, рядом с которым занимал почётное место плешивый сеньор и то и дело что-то нашёптывал ему. – Наше заседание свернуло не туда. Уж не знаю, почему, но некоторые из вас, господа, перестали уважать веками заложенные традиции. Я считаю и всегда считал, что всякий должен занимать то место, которое отведено ему судьбой, и не пытаться прыгнуть выше всех, – старик сверкнул на меня глазам. – Это глупо, потому что ни к чему не приведёт, а только посеет ростки губительного свободомыслия и даст ложную надежду другим. Всё должно идти своим чередом. Так, как заведено. Это незыблемо. А теперь, если все высказались, и вам больше нечего поведать заседанию, объявляю нашу встречу закрытой. О, мне было что ему сказать. В который раз за одно утро я закипала от ярости. Да что он позволяет себе?! Какие ложные надежды? Что незыблемо? Рабство незыблемо? А желание сделать свою жизнь лучше так вообще преступление, если ты не чёртов лорд?! Я не стала ждать Мартина. Хотелось побыть одной и успокоиться. А потому, поднявшись и не простившись ни с кем, я зашагала к выходу, вбивая каблуки в мрамор. Не удивлюсь, если выглядела в ту минуту я как самая настоящая фурия. Встречные шарахались в стороны, попадаясь мне на пути. И правильно делали. В таком взвинченном состоянии я была опасна.