Глава 4

— Значит, увезли? — перехожу прямиком к интересующей меня теме.

— Я бы удивился, если бы Богдан решил оставить находку себе, — отмачивает черную шуточку, а я морщу нос. — Ночью. До утра ждать не стал.

— Уже выяснили, кто этот убитый?

— С чего ты взяла, что его убили? Он мог идти к путям, решив сократить путь до станции. Там тропинка.

— А потом упал, пробив себе голову, но решил перевернуться, чтоб нашли красивеньким, но просчитался с проходимостью и погодой, — перечисляю факты не без язвительности, а потом прикусываю язык, поймав на себе удивленный взгляд Евгения. — Я была в отношениях с опером, — беспечно веду плечиком. В общем-то, правда. Только мой опер, Невзгодов, на момент встречи уже ушел в свободное плавание.

— Все равно круто. Ты видела его… сколько? Пару секунд?

— У меня хорошая память.

— А почему решила, что ему проломили голову?

— Под ней кровь. Дождей не было, она хоть и впиталась в землю, но на траве осталась, да и… все равно заметно. И больше нигде.

— Почему перевернули? Он мог умереть не моментально или рухнуть не навзничь.

— Потому что лежит странно, так не упасть. Его ударили по голове сзади, потом перевернули, чтобы убедиться, что мертв или чтобы обчистить карманы.

— Вечер перестал быть томным, но стал чертовски интересным! — выдает с намеком на восхищение. — Парня в самом деле ограбили. На днях нагрянут из полиции, будут допрашивать всех, кто его знал. Время смерти примерно совпадает с тем днем, когда он получил зарплату. И получал он ее в конверте по договоренности, но, как выяснилось, просто злостный неплательщик алиментов.

— Это не повод бить по голове камнем.

— Кирпичом, — поправляет с ухмылкой. — Его тоже нашли.

— Ого, еще и спланировано, — удивленно приподнимаю брови. — Сколько же он получал?

— Уверен, убивали и за меньшее. У тебя правда такая хорошая память?

— На резинке твоего белья в день встречи была зацепка на букве «L», — бурчу, отчаянно краснея. Почему я запомнила именно это?! И зачем ляпнула…

— Знал бы, надел новое, — прыскает Женя. — А что-нибудь из того, что я сам могу вспомнить?

— В бардачке помимо салфеток лежал липкий ролик для одежды и пушистая синяя тряпка для ухода за роскошной приборной панелью, — вспоминаю деталь, не связанную с тем, что у него ниже пояса.

— Ну и как мне в тебя не влюбиться, скажи на милость? — уточняет, поглядывая на меня из-под томно полуприкрытых век.

— Хочешь, приходи завтра, я при тебе помою туалеты за хозяевами, — выдаю и широко неискренне улыбаюсь.

— Такой ерундой меня не оттолкнешь, — заявляет беспечно, а потом чешет затылок, — но пыл немного охладила, спасибо.

— Обращайся, — ухмыляюсь, глядя прямо перед собой. — Значит, охранник работал на Решетовых?

— А этот вывод откуда?

— Ты же сам сказал, на днях нагрянет полиция. А одежда на нем точь-в-точь как на наших ребятах.

— Я не сказал, к кому.

— Значит, не из наших? — облегченно выдыхаю и прикладываю ладонь к груди. — Я уж было решила… нехорошо так говорить, но и к лучшему.

— Ты правильно решила, Вик.

— Правда? — хмурюсь, развернувшись к нему. — Плохо.

— Не любишь полицию?

— Нет, не в этом дело. В доме и так тяготящая атмосфера, а тут еще и это. Доброго слова не услышишь, разве что от Алисы.

— Ну, это объяснимо. Отец Богдана скончался в ноябре того года, не помню число. Считай, у дома умерла душа.

— Хороший был человек?

— Скажем так… щедрый. Много сделал для поселка. Раньше тут было поле, его дом вырос первым. Он провел свет и газ, позже озадачился и канализацией, черт знает, куда все дерьмо уплывает по итогу, но надеюсь не в пруд, я люблю там купаться.

— А в чем щедрость? Для себя же.

— В трех километрах деревня, через пути. И у них тоже появился и свет, и газ, за его счет. А еще — рабочие места.

— Большое дело, — уважительно киваю. — Но он дружил с твоим отцом, так что я не спешу ставить его на пьедестал.

— Благодарен, — кивает серьезно. — И не могу не согласиться, хотя их дружба имела скорее финансовую подоплеку. Архитектор и строитель. Идеальная коллаборация.

— Расскажи о себе, — поворачиваюсь к нему с улыбкой. — Хватит всех этих страстей.

Конечно, я хитрила. Мне было мало, я хотела знать все и даже больше, чем все. Но для одной прогулки, которая должна была отдаленно напоминать свидание, все же перебор. И без того подкинула в его голову лишние мысли.

— Родился, учился, вырос, разочаровался, — перечисляет немного грустно.

— В чем?

— В людях, по большей части.

— Из-за отца?

— Не только. Хотя, он положил первый кирпич. Целый ряд, если точнее, начав строительство крепости вокруг меня.

— Ты не выглядишь человеком, отгородившимся от мира.

— А ты — напротив. И каково же мое удивление, — улыбается, якобы случайно коснувшись своими пальцами моих. — Ты мне нравишься. Извини за прямоту, но я должен предупредить, что буду весьма настойчив.

— А если я попрошу сбавить обороты?

— Я постараюсь. Но меня не покидает ощущение, что так я упущу нечто очень ценное, — он слабо кивает вбок, а я вижу на противоположном берегу пруда Решетова.

Мимолетного взгляда достаточно для того, чтобы увидеть, что он стоит в одних плавках. Рядом с ним Кит с мокрой шерстью, а в руках яркий теннисный мяч.

«Погулять тут явно больше негде», — ворчу мысленно и слышу грозный оклик:

— Кит! Ко мне! Ко мне, сказал!

Строптивый пес даже не думает слушать хозяина и продолжает движение в нашу сторону, а я останавливаюсь, чтобы не заставлять собаку плыть вдоль берега в попытке угнаться за нами.

— Что я говорил, — недовольно мямлит Женя, а меня тут же облепляют его таксы, воспользовавшись заминкой.

Кит выбирается на берег, отряхивается и несется прямо на меня, рыком распугивая ласковых такс. Те сначала шарахаются в сторону, но ищут подход по спины. В итоге мой сарафан нежно-голубого цвета на подоле превращается в грязную мокрую тряпку, но отбиться от любви этих созданий не представляется возможным.

— Ревнуха, — шепчу Киту на ухо и треплю по холке.

Пес поскуливает, переминаясь с лапы на лапу, лижет мне руки и виновато поджимает хвост, когда его хозяин, перемахнувший то же расстояние еще быстрее питомца, гаркает с расстояния в два метра:

— А ну к ноге! Живо!

— Иди, пока мы оба не огребли, — шикаю тихо и подталкиваю его в сторону Решетова, сама стараясь даже не смотреть в его сторону.

— Премного благодарен, Виктория, — язвит Богдан, заметив мои потуги, — но я в состоянии сам справиться со своей собакой. Кит, — говорит стальным тоном, не повышая голоса. — К ноге.

Секунда и пса рядом со мной уже нет.

«Что ж ты раньше свои таланты кинолога не проявил?», — ехидничаю мысленно.

— Приятного вечера, — иезуитски улыбается Решетов и, хлопнув себя по бедру, удаляется.

— И тебе! — вдогонку ему и явно издевательски кричит Евгений. — Гандон, — добавляет неожиданно раздраженно. — Думаешь, твой опер может тебя найти? — на той же эмоции бросает вопрос мне в лоб.

— С чего ты решил, что я прячусь? — невинно хлопаю ресницами.

— Ты живешь затворницей, не пользуешься телефоном и не настояла на том, чтобы я вызвал полицию. И терпишь этого говнюка. Ну? — давит, сталкивая брови к переносице.

— Уверена, что да, — отвечаю честно.

— Ясно. Я бы не его месте тоже поискал. Пойдем, у меня для тебя сюрприз.

Женя шагает, печатая шаг. Таксы вертятся рядом, гоняясь за мошками и натыкаясь друг на друга, а мы обходим поселок с обратной стороны вдоль заборов и останавливаемся у одного из них. Макеев выискивает что-то в траве, я стою чуть в стороне и с интересом наблюдаю за ним. Он поднимает и подтягивает веревку, обматывает вокруг воткнутого в землю колышка, ловко подпрыгивает, хватаясь обеими руками за край забора, а потом опускает одну руку на другую сторону и спрыгивает на землю с плетеной корзинкой в руке.

— Пикник, — подмигивает, вернув себе привычную для меня улыбку, а я робко улыбаюсь в ответ, а потом искренне смеюсь, потому что первое, что он достает из корзинки — спрей от комаров.

Он милый. Остроумный. Смышленый. И далеко не так пуст, как мне показалось при первом знакомстве.

«Да к черту все», — решаю ничего не решать.

Закрываю глаза и кручусь вокруг своей оси, позволяя Евгению проявить заботу. Это вам не дверь в ресторан открыть, тут фантазия нужна, смекалка, если угодно. Хотя, сюрпризы я не люблю. Не стоит забывать об этом, откровенничая с незнакомцами.

Больше каверзных тем не касаемся. С удобствами расположились на пледе на самом берегу, болтаем о пустяках, пьем лимонад из высоких фужеров под шампанское и следим за тем, чтобы таксы не таскали нашу еду.

— Повторим как-нибудь? — без затей интересуется Женя, проводив меня до дома Решетовых.

— Возможно, — отвечаю кокетливо, опустив глаза.

— День прожит не зря, — констатирует с улыбкой, которую я не вижу, но слышу по голосу. — До встречи, Золушка. Уйду, когда за тобой закроется калитка.

— До встречи, — прощаюсь, испытывая неловкость.

В своей комнате улыбаюсь. Раздеваюсь, смываю с себя назойливый запах аэрозоля от комаров и какое-то время с мечтательным видом стою у окна. А потом одеваюсь и на эмоциональном подъеме выхожу в сад. Нахожу стремянку приставленной к дереву и волочу ее в гостиную, стараясь не особенно громыхать. Включаю настенные бра и ставлю стремянку под люстру.

Поначалу все идет по плану. Люстра оказывается разборной, каждый кристалл на отдельной петельке, снимается легко. Я бережно складываю их в отворот своей футболки, чтобы не скакать вверх-вниз слишком часто. Когда места не останется, спускаюсь и перекладываю все в мыльную воду. Вновь взбираюсь на вершину и предвкушаю потрясающую игру света, но общая усталость дает о себе знать.

Остается всего пара кристаллов, они довольно далеко от меня, но спускаться и переставлять стремянку становится откровенно лень. И вот я переношу вес тела на самый край последней ступеньки, не глядя вниз, тянусь рукой вбок и слышу жуткий скрежет по мрамору. Вся стальная конструкция подо мной вдруг делает резкий крен в сторону, и я срываюсь со ступеньки с замершим в предчувствии беды сердцем.

Конечно, зажмуриваюсь, от того не сразу понимаю, что приземляюсь в чьи-то объятия. Делаю судорожный вдох и широко распахиваю глаза, сталкиваясь своим очумелым взглядом с раздраженным более обыкновения Решетова.

Скрежет его зубов просто обязан разноситься эхом по комнате, отражаясь в высоких потолках, но этого почему-то не происходит. Напротив, он не издает ни звука, а тишина давит на уши. Хотя, по его глазам я отчетливо вижу, ему есть что мне сказать. И диагнозом «дура» я уже вряд ли отделаюсь.

Молчу и я, пугаясь тягучей неизвестности сильнее, чем секундного полета. Плюс ко всему, одна его рука нашла пристанище на моей груди, которую я по причине жары оставила без защитного каркаса бюстгальтера, а вторая крепко сжимает бедро.

— Спасибо, — шепчу на задержке дыхания.

Скулы Решетова заостряются, так сильно он сжимает челюсти, а я сощуриваюсь, ожидая крика в лицо, но он вновь сдерживается.

Почти.

Когда я безвольно обмякаю в его руках, он вдруг делает первый шаг. Подносит меня к дивану и швыряет на него. Нависает надо мной, раздувая ноздри, я съеживаюсь под его колючим взглядом, и зависаю на пульсирующей вене на его шее. И сама не понимаю почему, мое сердце вдруг начинает разгоняться, чтобы поспеть за частыми сокращениями его. Когда я вновь смотрю ему в глаза, уже не понимаю, что он хочет сильнее — отвесить мне подзатыльник или трахнуть прямо на этот самом диване, сбросив напряжение. Логичными кажутся оба варианта, но он выбирает третий — уходит.

Я сажусь и нервно хихикаю, заглянув в отворот футболки: мое богатство с самих небес на месте. Аккуратно перекладываю все в таз и смотрю на два несчастных кристалла, оставшихся на люстре. Ну не оставлять же их так? Нелепость.

Иду к стремянке и внимательно осматриваю боковое крепление. А из опоры какой-то умник выкрутил болт! Поэтому-то в том положении, что я изобразила, ножки стремянки немного разъехались. Она не сломалась, но при неумелом и неаккуратном обращении и этого оказалось достаточно.

Передвигаю стального монстра и вновь лезу на самый верх, но теперь разглядываю верхнюю ступеньку. И паз с той же стороны, что и испорченная опора, оказывается выпилен.

Вряд ли бы я умерла, упав с высоты в два метра, то есть, будем считать, что это не покушение. Но то, что случайность не приходится даже мечтать.

Вопросов становится только больше, но на повестке дня, а точнее, ночи, у меня совершенно другое дело. Снимаю два последних кристалла и слышу ворчание снизу:

— Да ты издеваешься.

Опускаю голову и скромно улыбаюсь Решетову, обеими руками поддерживающему лестницу.