Глава 5

Работаем молча. Я — мою, Богдан — вытирает.

Затем я под его неусыпным хмурым взором лезу наверх и вешаю кристаллы на место. Когда перестаю дотягиваться, он передвигает стремянку вместе со мной, заблаговременно подложив под ножки прямоугольники войлока, которые Бог знает откуда притащил. Когда спускаюсь, он выносит лестницу, а я убираю таз и использованные бумажные полотенца, выключаю бра и дожидаюсь его, не сомневаясь, что он вернется. И, конечно, отдаю ему все почести главного осветителя.

Когда вспыхивает свет, я не удерживаюсь от восторженных повизгиваний. В припадке чувств прикладываю руки к груди и улыбаюсь от уха до уха. Справившись с первым впечатлением, бросаю взгляд на Решетова. Тот просто стоит с руками в карманах и как завороженный разглядывает разноцветные блики. Больше не хмурится, но выглядит печальным и заторможенный. Долго не моргает, потом на несколько секунд прикрывает глаза и открывает вновь. Когда замечает, что я разглядываю его, снова сдвигает брови и поворачивает голову.

А я все еще радуюсь. От того и веду себя глупо, подняв руку с раскрытой ладонью в ожидании, когда он хлопнет по ней своей. Богдан сначала удивляется, потом демонстративно закатывает глаза, следом интересуется:

— Не отстанешь?

Отрицательно мотаю головой, получаю свое вялое «пять» и, деловито закинув на плечо полотенце, удаляюсь.

Утром просыпаюсь от страшного грохота.

— На кухне бардак! — гремит Решетов из-за двери, а я сладко потягиваюсь.

Вообще-то, кухня полностью в ведении кухарки, о чем она с моим появлением запамятовала. А вот Богдан — вряд ли, просто придраться больше не к чему. И сейчас это настолько очевидно, что ничего, кроме улыбки не вызывает.

Непривычные ощущения. В смысле засыпать и просыпаться с улыбкой, особенно тогда, когда кто-то решил меня покалечить. Или напугать, уж не знаю. А может, все же убить, просто удача пока на моей стороне. В любом случае странно, я даже толком нос свой никуда не совала, откуда вдруг такая неприязнь? И вот еще что. Я никому, кроме Жени, не сообщала о своем намерении вымыть люстру, а значит (учитывая, что у него мотивов причинить мне вред столько же, сколько у Кита), некто наблюдателен и проницателен: уловил задумку, как и большое желание поплавать, но вместе с тем и страх заходить в воду дальше, чем по колено. Не очень-то это хорошо: неизвестно, что он выкинет в следующий раз.

Весь день присматриваюсь ко взглядам работников дома, но кроме масляных от охранников ни одного не замечаю. Всем просто нет до меня никакого дела. Кухарка без устали готовит, пытаясь угодить хозяину, но то и дело возвращается на кухню с полной тарелкой и печатью скорби на челе, садовник не разгибая спины копается в цветниках, охрана по очереди обходит территорию, какой-то щуплый мужичок в ярко-синем комбинезоне поверх белой футболки чистит бассейн, а Решетов безвылазно торчит в своем кабинете, впервые за все мое пребывание в доме на втором этаже.

Ближе к вечеру начинаю сходить с ума со скуки и, прежде чем приступить к совершенно излишнему мытью окон, крадусь на второй этаж. Беззвучно приоткрываю дверь и вижу Богдана за работой, над ярко освещенным чертежным столом. Так и подмывает посмотреть, что он там успел наваять, но за подобную дерзость он точно меня уволит, а покидать этот дом до тех пор, пока не разберусь со всем, я не планирую.

Окна чистые. Но мне всегда не хватает света в доме, когда на несколько дней уезжает Алиса. Странно, будто кто-то лампочки меняет на менее мощные. Надеюсь, старые деревянные рамы вынесут повышенное внимание с моей стороны.

Начинаю со второго этажа. Высоты я не боюсь, действия совершаю уже привычные, погружаясь в процесс и избавляясь тем самым от мозговой деятельности. И поначалу лишь несказанно удивляюсь, когда, поднажав, протираю стекло комком газеты и вдруг ухаю вместе с ним вперед. Падение вниз головой предотвращает лишь инстинкт самосохранения: в последний момент я успеваю схватиться за раму. И когда на звон бьющегося стекла в комнату вбегает Решетов, я уже ковыряю занозу в пальце.

— Виктория! — рычит гневно.

— Я не нарочно, простите, — выдаю покаянно, и он уходит, хлобыстнув дверью.

Я же распахиваю раму и любуюсь отсутствием углубления, в которое вставляется стекло. Его просто нет. Не знаю, чем его срезали, рубанком или усилием мысли, но не поленились закрепить стекло с внешней стороны честным словом (то есть, крошечными гвоздиками), и вернуть на место рейки с внутренней, чтобы все выглядело как обычно. Небольшое усилие со стороны комнаты и очередная мышеловка готова. А второй этаж — это далеко не стремянка. Да и подготовка занимает больше времени, чем просто выбрать удобный момент и толкнуть в спину у бассейна. Жаль, что хозяин дома так сильно занят своими чертежами и презрением ко мне, что не заметил всех этих странностей. Возможно, с его помощью мне бы удалось понять, какого черта меня хотят убить!

Отхожу подальше от окна и пытаюсь выровнять пульс. Нужно успокоиться и подумать. Кто-то явно пытается устроить несчастный случай, а значит, если я буду осторожнее, есть шанс сохранить голову на плечах. Еще один вариант — собраться и уехать, но его я даже не рассматриваю: поедом себя съем, гадая, что тут происходит.

Закрываю оконную раму, хоть это и бессмысленно, и иду убирать следы чужого преступления, но, когда обхожу дом, растерянно замираю: Решетов уже занимается этим. Сам. Молча.

Подхожу с плотным пакетом в руках, приседаю, но он только бросает хмуро:

— Поранишься.

Если бы вокруг не было столько осколков, точно бы осела от неожиданного проявления заботы. Почему-то именно этот поступок вызывает больше уважения, чем дважды спасенная жизнь.

— Тогда я пока заделаю…

— Вымой уже гребаную посуду, — огрызается, задрав голову.

— Как прикажете, — роняю тихо и удаляюсь под его тяжелым взглядом.

Что с ним не так? То спасает, то помогает, то рычит, как будто я его ночью пыталась подушкой придушить.

— К психологу запишись, — бубню так тихо, что саму себя не слышу за шумом воды.

С уделанной беспрерывным приготовлением пищи кухней справляюсь ближе к десяти. Вымотанная, принимаю душ в своей комнате и выхожу на задний двор подышать, но успеваю сделать ровно три вдоха, как дверь за моей спиной открывается. Сразу же оборачиваюсь, чтобы никому больше не удалось застать меня врасплох, и вижу Богдана, катающего между пальцами сигарету.

«Подышала», — думаю кисло и решаю не дожидаться, когда он прикурит.

— Доброй ночи, — проявляю вежливость, равняясь с ним.

— Пожалуй, — отвечает непонятно.

Мешкаю секунду, и он без промедлений пользуется этим. Делает шаг навстречу, одной рукой повелительно притягивает к себе за спину, второй сжимает шею и нападает с поцелуем. Опомниться не успеваю, но внутренности будто в низ живота падают, оседая приятной тяжестью. И этой реакции своего тела я пугаюсь в первую очередь.

— Нет, — горячо выдыхаю ему в губы и упираюсь руками в грудь, но звучу настолько неубедительно, что он лишь углубляет поцелуй и крепче прижимает к себе.

«Нет», — думаю с отчаянием, а перед закрывшимися сами собой глазами вижу чертовы документы на развод, наличие которых притупляет муки совести.

Когда он перестает терзать мои губы и немного отстраняется, широко распахиваю глаза и смотрю на него с ужасом. Неподдельным, искренним. Но, помимо этого, в моем взгляде наверняка отражается и разгорающееся желание. И, к моему стыду, когда он вновь целует меня, уже спокойнее и мягче, я отвечаю.

Боже, как же сладко… низ живота ноет и спазмирует, когда наши языки соприкасаются. По телу волнами проносятся сумасбродные мурашки, будоража кожу. Он так умопомрачительно вкусно целуется, в нем столько огня и страсти, что я окончательно лишаюсь головы. Но эффект у гормонального всплеска временный. И когда я прихожу в себя и смотрю по сторонам не затуманенным взором, понимаю, что мы в их с Алисой спальне. И что на этот раз я перешла черту.

Лежу и пялюсь в потолок, стараясь дышать через раз. На разговоры и объятия даже не рассчитываю, да и не вынесла бы я их. Мне невыносимо тошно от самой себя. От этой грязи я уже не отмоюсь. Но, когда понимаю, что он уснул, пытаюсь.

Спускаюсь на первый этаж по дорожке из собственной одежды. Забегаю в комнату, швыряю все в угол, намереваясь сжечь, следом — под душ. Тру себя мочалкой, сцепив зубы и пытаясь не выть.

Зачем?.. Зачем я поддалась его напору? Зачем сделала это? Принуждением и не пахло. В носу до сих пор стоит запах его тела и он, черт побери, крышесносный! От воспоминаний только гаже на душе, потому что они восхитительны. И тот желанный секс с бывшим, по которому убивалась годами и отталкивала свое счастье, не идет ни в какое сравнение. Нелепая попытка вернуть прошлое против настоящей бури в пустыне. Мое сердце нетронуто, а телу так хорошо…

Но за все приходится платить. Понимаю это по презрительному выражению лица Решетова, поджидающего меня за запотевшей от пара стеклянной дверцей душа. Он полностью одет и держит в руках единственное банное полотенце. И мне не остается ничего, как предстать перед ним обнаженной, с красной от попыток смыть стыд кожей.

— Паскудная у тебя работа, — тянет с хрипотцой, швыряя в меня полотенце. — Мерзко, да?

— Что? — шепчу одними губами и отрицательно мотаю головой, хмурясь: — Нет. Ты не так понял, я…

— Даже не пытайся, — брезгливо морщится, а я неловко прикрываюсь полотенцем, отгораживаясь от него. — Успела сделать интригующий снимок, пока я делал вид, что спал? Надеюсь, что да, другой возможности я тебе не предоставлю. В шесть утра будет ждать такси. Чтобы к этому времени все твое барахло было собрано. Если справишься раньше, можешь еще и поплавать, — последнее добавляет с такой злобой и отвращением, что из моих глаз против воли брызгают слезы.

И как только он выходит, громко хлопнув дверью, я быстро одеваюсь и достаю чемодан. Ни секунды лишней не задержусь в этом доме.

Доигралась.