Глава 6

Перед уходом захожу в вольер попрощаться с Китом. Он топает возле меня, цокая когтями по деревянному настилу и с вожделением смотрит на поводок, но я только проговариваю плаксиво:

— Не сегодня, мой хороший.

Глажу его, с чувством целую в морду и выхожу под его огорченным взглядом. Конечно, он грустит от того, что сорвалась прогулка, а вовсе не из-за моего ухода, но наше расставание все равно ужасно трогательно. Им я оправдываю свои слезы, которые никак не могу остановить.

Наказание какое-то! Понимаю, что надо взять себя в руки, но это пожелание скорейшей смерти совершенно выбило из колеи. Лучше бы обозвал. Унизил. Назвал шлюхой, любыми словами, я приняла бы каждое из оскорблений, потому что сама о себе думаю еще хуже. Как люди годами живут в подобных отношениях? Как спят с чужими мужьями, не испытывая ни вины, ни стыда, ни мук совести? Или это первая эмоция, а в дальнейшем просто привыкаешь? Даже проверять не собираюсь. Но и сдаваться — тоже. Дом мне покинуть придется, но вышвырнуть меня из города не в его силах. Не уеду, пока не выясню все.

Охранников у ворот нет. Гараж закрыт. Я неоднократно выходила на улицу ночью и один из них всегда присутствовал на посту. Похоже, акт «любви» был спланирован, и ничто не должно было помешать ему случиться. Что ж, так даже лучше — не придется ни с кем объясняться.

Выкатываю чемодан за территорию и со щелчком закрываю калитку, получив укол в сердце. Все же, не такой я ужасный человек, чтобы желать мне смерти. Да, я врала о причине своего появления. Но я и пальцем не пошевелила, чтобы привлечь его внимание. И шага навстречу не сделала, лишь выполняла обязанности домработницы и делала это хорошо. Ничего не предпринимала, сразу поняв, что картина совершенно не та, что мне обрисовали. Но он, похоже, знал с самого начала. Знал, но все равно позволил мне задержаться. Злился, скрипел зубами… зачем? Хотел посмотреть, как я буду его обольщать? Или свыкался с мыслью, что надо лечь со мной, чтобы его жена получила долгожданные доказательства измены?

— Смешно, — зло хмыкаю, волоча за собой чемодан по асфальтированной дороге.

Он также, как и я, горел. Его также, как и меня, трясло от желания. Пусть сколько угодно строит из себя великомученика, но он хотел меня так яростно, что оставил след от зубов на моем плече, который я обнаружила только в душе. И это не попытка причинить боль, это следствие абсолютного помешательства, невозможности контролировать силу влечения. Интересно, как выглядит его спина? Надеюсь, я оставила столько следов, что он еще долго будет вспоминать о том, как «страдал» в постели со мной. Гребаный лицемер.

Обхожу шлагбаум и в этот момент со скрипом открывается дверь будки охранника.

— Виктория! — в голосе мужчины столько удивления и замешательства, что на моих глазах вновь наворачиваются слезы. Стоя к нему спиной, пытаюсь незаметно смахнуть их, но, когда он подходит ближе, в глазах вновь образуются соленые озера. — Куда же ты, голуба?

Улыбаюсь и не сдерживаю тихий смех сквозь слезы. Это его «голуба» — ужасно старомодно, но так идет его черным с проседью усам и большим, немного на выкате, глазам. Добрый старик, чья жалость пронизывает сердце тысячью игл.

— Уволил, — приподнимаю и опускаю одну руку.

— Ночью? — распахивает глаза, становясь похожим на персонажа из мультфильма.

— Нет, — вру, чтобы не делиться деталями увольнения. — С завтра.

— И ты решила, что покинуть дом впотьмах — хорошая затея? — мужчина, а зовут его Степаном Ивановичем, одаривает меня полным осуждения взглядом. — Знаешь, сколько по миру дураков бродит? Молодая, одна, с чемоданом. О чем это говорит?

— О чем? — шмыгаю носом.

— О том, что вступиться некому. А ты еще вон какая ладненькая. Нет, не пропущу. Закрыт путь, до рассвета, до первой, стало быть, электрички.

— Вы права не имеете, — фыркаю, испытывая острый приступ благодарности.

— Скажи это моему автомату, — заявляет дерзко, а мое лицо вытягивается. — Да шучу я, — снова смотрит с укором. — Или нет, — добавляет тихо, разворачиваясь ко мне спиной. — Пойдем. Чаем тебя угощу. Травяной. Супружница самолично по холмам лазала. Аки горная козочка, можно подумать, артрит кому-то другому ночами спать не дает.

Прыскаю и толкаю вслед за ним свои скромные пожитки. В будке получаю чашку ароматного чая из термоса, шумно втягиваю носом чарующий аромат, несколько перебивая запах Решетова, и блаженно прикрываю глаза.

— Чудо, как хорош, — шепчу с наслаждением.

— Пахнет и впрямь достойно. На вкус — трава, — добавляет брезгливо. Я открываю глаза, вижу его перекошенные лицо и не могу сдержать смеха. — Не держи зла, голуба моя, — говорит вдруг, а с моего лица сползает улыбка.

— За что же, Степан Иванович? Вы, пожалуй, самый приятный человек в округе.

— Так уж ли? — хитро сощуривается, очевидно, намекая на Евгения, с которым видел еще прошлым вечером. Я скромно потупляю глаза, а к горлу подступает изжога от собственного лицемерия. Та еще скромница. — Я о Богдане.

— Я не держу, — веду плечом и делаю крошечный глоток травяного отвара. — Ух ты, — комментирую, покашляв. — Забористый.

— Это чтобы не уснуть на посту. Поэтому, как ты могла заметить, термос по сию пору полон, — острит, снова вызывая улыбку, а следом в очередной раз прибивает пылью к дороге, возвращая разговор к Решетову: — Он не всегда таким был. Рассерженным на весь мир, грубым, необщительным. Держался особняком, но не хамил, всегда и по здоровью спросит, и о делах семейных, пока позади сигналить не начинают. Отец его скончался. Двадцать первого ноября того года.

— Мой тоже скончался. И мама, и брат родной, и два нерожденных ребенка, — выпаливаю неожиданно для себя. — Но я же не рычу на людей.

«И не кусаюсь».

— Голуба, — с тоской и блестящими в глазах слезами произносит Степан Иванович. — Как с тобой жизнь-то…

— Она — со мной, я — с ней, — пожимаю плечами и отпиваю еще бодрящего зелья. — Я не жалуюсь, не подумайте.

— Отчего бы не пожаловаться? — удивляется искренне. — В себе все держать, поневоле огрызаться станешь. Хоть вон Богдан. Жил в городе, работа любимая, жена красавица, горя не знал. Матери не помнит, та совсем рано из жизни ушла, в отце души не чает. А как беда, так и замкнулся в себе. Закрылся в доме, среди старых чертежей и таких же старых, как и я, домочадцев, только бы поближе к родному, привычному. Проезжает без остановки, что ни слово — приказ. Горе по-разному влияет на людей, все по-разному справляются. Потому и прошу, не держи зла. Не сложилось, найдешь еще свой путь, но уезжай без обиды на сердце, не вези с собой лишний груз. Ты молода еще, все наладится, вот увидишь. Вспомнишь потом старика добрым словом, — улыбается и подмигивает мне.

— Я вот что думаю, Степан Иванович, — тяну задумчиво и делаю паузу, чтобы сделать несколько глотков. — Голову морочить Вы мастак.

— Вот те раз! — всплескивает руками мужчина.

— Нет-нет, все от души, не придраться, — продолжаю размышлять вслух, — но уж больно грамотно подводите под свое мнение. О чем это говорит?

— О чем? — хмыкает, с интересом глядя на меня.

— Вы, батенька, калачик-то тертый. Признавайтесь, сколько лет в милиции служили?

— Тридцать два года, — заявляет с гордостью.

— Я вашего брата за версту чую, — высокомерно закатываю глаза и допиваю чай. — Еще.

— Ишь! Раздухарилась! — фыркает, посмеивается и подливает.

— Друг у меня опер, — поясняю уже без шуток. — Без мыла в известное место внедрится, да так, что и возмутиться не успеешь, а уже во вкус вошел.

— Виктория! — укоряет за грубую шуточку, но смеется. — Ух, бестия!

— С волками жить, — брякаю тихо и ныряю в чашку. — Любопытство меня распирает, Степан Иванович. Ну, о мужчине том убитом.

— Поговорку знаешь? — хмурится Степан Иванович.

— Слышала что-то, — почесываю нос.

— Вот и нечего.

— Да Вы, батенька, сексист, как я посмотрю.

— Это еще кто? — подается назад, а я хитро сощуриваюсь:

— Да будет Вам. Что-то я не припоминаю поговорки о каком-нибудь там Васе.

— Так, разговорчики свои прекратила, — недовольно поджимает губы. — Грамотные все шибко стали.

— Не, я — неуч, — отмахиваясь вяло. — Одиннадцать классов — вот и все мои заслуги. Но не память, а проклятие. Вы же знаете прекрасно, мы с Китом сначала нашли его.

— Ну, знаю, — отвечает без охоты. — Что с того?

— Глаза закрываю, а там он. Лица не разглядеть, весь в насекомых, личинках. Ужасная смерть.

— Когда она бывает другой? — отводит взгляд мужчина. — От меня-то ты чего хочешь?

— Составьте компанию? — прошу сердечно. — Походим там, посмотрим, только и всего.

— А смысл? Там уж все излазили.

— Не знаю, — пожимаю плечами, — наверное, просто хочу увидеть то же место. Трава, деревья и никаких тебе ночных кошмаров наяву.

— Что ж, — раздумывает, забавно шевеля усами. Смотрит за окно, убеждаясь, что уже светает. — Это можно. Да, думаю, можно. Но от меня — ни на шаг. Возьму пистолет.

— Вы ж говорили — автомат, — хмыкаю.

— Так то — рабочий. А это — свое, родное, — сует руку под подушку, достает оружие и поглаживает с любовью. — Ну, по коням, пока поселок не проснулся. Потом уж надо на посту быть.

Сразу за шлагбаумом сворачиваем на утоптанную тропинку, о наличии которой я даже не подозревала.

— Местные так до станции ходят, — поясняет Степан Иванович, заметив мое замешательство. — И он также пошел, Руслан.

— Получается, Вы последний, кто его видел?

— Последним его видел убийца, — поправляет со смешком, а я закатываю глаза. — Дай почувствовать себя молодым, раз уж вытащила, — ворчит по-стариковски.

— Итак, Руслан прошел мимо Вас…

— … Как обычно не попрощавшись.

— Вы уделяете этому слишком много внимания, — замечаю вскользь.

— Вежливости? — хмыкает и покачивает головой. — Молодежь…

— Он прошел мимо, один, по телефону ни с кем не разговаривал, — возвращаю разговор в нужное русло. — Трезвый?

— Походка твердая, но взгляд шальной, — вспоминает мужчина. — И он то и дело делал вот так, — прижимает руку к ребрам.

— Внутренний карман пиджака. Убеждался, что то, что там лежит, по-прежнему на месте.

— Да знамо, что, деньги.

— Их нашли?

— Их забрал убийца.

— Тогда откуда такая убежденность?

— А ты хороша, — сощуривается и грозит мне пальцем. — Но, твоя правда. Деньги были при нем, когда он выходил из дома Решетовых.

— Зарплата или расчет?

— А этот вопрос откуда?

— Просто предположение, — равнодушно пожимаю плечами, но, судя по его въедливому взгляду, провести его не удалось. Однако, он не комментирует.

— Полный расчет. Но не Богдан его уволил, сам, по собственному желанию. Это подтвердил и Решетов, и второй из охраны.

— Значит, парень шел с деньгами, о чем знали минимум двое, но не факт, что убили его из-за них, ведь в кармашке могло лежать нечто куда более ценное, — делаю вывод и ловлю уважительный взгляд. — Вы мне льстите, — мямлю смущенно.

— Ничуть, — гаркает с чувством.

— Еще кто-нибудь на тропинку выходил? До или после него.

— Никак нет.

— А другие тропы есть?

— А то, как же, голуба. Тут смотри какая система. Первый спуск с дороги ты знаешь, он тянется вдоль заборов, да поселок огибает. Но там пруд, до места только вплавь.

— В курсе, — ворчу тихо.

— И второй спуск после шлагбаума, там тропа прямехонько к путям, в обход воды. Разница в километр, плюс-минус. Полями не с руки, топи есть, лесок хоть и редкий, но неухоженный, бурелома много. Остается еще автомобильная дорога, почти примыкает к тропинке неподалеку от места убийства, знаешь сама, да путь навстречу. И если злоумышленник знал о намерениях Руслана уволиться — и последнее вполне подходит.

— Получается, он вышел с работы не в то время, когда выходит обычно?

— Так точно. Эх, голуба, коли знал бы, что ты такая рассудительная, приволок бы старое дельце. Посидели бы, покумекали на пару. Двадцать три года покоя не дает.

— Продиктуйте свой номер, — тепло ему улыбаюсь. — Как только в себя приду, да на ноги встану, непременно покумекаем.

— В будке запишу.

— Не нужно. Просто продиктуйте.

— Вот же, — чешет затылок и называет номер мобильного.

— Все тут, — постукиваю пальцем по виску и повторяю вслух.

— Что ж ты не выучилась-то, — расстраивается неожиданно.

— Мой тоже скончался, — повторяюсь тихо. — И мама. И брат родной. И два нерожденных ребенка. Но я не жалуюсь.

— А давай у нас поживешь? — предлагает с энтузиазмом. — Моя только рада будет. Дети разъехались, тишина на уши давит. Что скажешь?

— Правда? — радуюсь искренне. — Я бы с удовольствием, если не стесню. Недолго.

— Вот и решили. Дойдем до места, оттуда до путей провожу, а дальше уж моя встретит.

— У нее ж артрит.

— Ишь ты, запомнила! Сосед довезет, не волнуйся. А чемодан твой вечером доставлю, аккурат смена моя заканчивается. Сможешь день без чемодана?

— Да хоть сожгите, нет там ничего ценного.

Идем приободренные. Я — с чувством, что поймала удачу за хвост, Степан Иванович, наверное, что сделал доброе дело. Остается всего ничего, уже различаю знакомый пейзаж вдалеке, как вдруг у Степана Ивановича звонит мобильный в кармане. Динамик громкий, так что я слышу весь разговор.

— Алло, — отвечает бойко.

— Иваныч! — возмущенный голос Жени узнаю моментально. — Где тебя черти носят? Проехать не могу, шлагбаум сломан!

— Как сломан? — охает дед. Разворачивается в обратном направлении и суетливо машет мне рукой, чтобы следовала за ним. — Только работал и вдруг сломался?

— Я похож на мастера? Не, я, конечно, могу проехать, но ты сам мне потом спасибо не скажешь.

— Я те проеду! — грозит мужчина, разгоняясь. — Я те так проеду, на задницу не сядешь! — Женя громко смеется, а я пытаюсь этого не делать. — И не посмотрю, что лоб здоровый вымахал!

— Давай, старый, слезай с горшка, — потешается нахал, а я останавливаюсь.

— Ух, ну ты у меня огребешь, Енька… вот только доберусь до тебя…

Звуки их ругани постепенно удаляются, а я решаю довершить начатое. Ну не могу я разворачиваться, когда до цели всего-то метров двести.