Глава 7

Пора пересматривать свои жизненные принципы, одна морока с них. Увы, понимаю это не сразу.

— Вика! — шумит издалека Степан Иванович, обнаружив мое отсутствие.

— Сейчас догоню! — беззастенчиво вру, ускоряя шаг в обратном направлении.

Когда приближаюсь к месту обнаружения тела, ощущаю легкую тошноту и сосредотачиваюсь на том, что вижу. И это — автомобильная дорога, ведущая к станции, на расстоянии в десяток метров. Как ни крути, а подъехать на машине, спрятав ее (благо, растительности предостаточно), а затем на ней же уехать — наиболее безопасный способ остаться незамеченным. Но есть и другие варианты, которые исключать нельзя. Самые перспективные — движение навстречу, со стороны станции, и вплавь из поселка. Тот же Решетов в два счета перемахнул с берега на берег. И то, что он сказал полиции, будто Руслан уволился сам, не говорит вообще ни о чем.

Не знаю, что я мечтаю обнаружить. Иваныч прав: тут все излазили следователи и криминалисты. Любые следы, найденные не на теле, к делу имеют разве что косвенное отношение: их мог оставить любой, кто следовал по тропинке по своим делам.

Полтора месяца, черт. Парень пролежал тут почти у всех на виду. Вонял, причем сильно. Но с собаками тут не гуляют, а местные, как Женя, могли решить, что умерло какое-то животное. Так, стоп. А Иваныч? Уж он бы точно проверил. И личинки… она появляются спустя три дня, при различных внешних условиях живут где-то до двадцать второго дня. А тут такая жара стояла, что спустя полтора месяца мы нашли бы не тело, а кисель. Бред какой-то. Этот парень точно умер не в тот день, когда покинул дом Решетовых. Как бы выяснить, когда именно… патологи уже наверняка установили.

Как же сложно без Невзгодова! У него вся эта информация уже лежала на блюдечке, не успевали толком напрячь извилины.

— Валька мой, — вздыхаю тихо и опускаюсь на пенек, совершенно расклеившись.

Отправлю ему открытку с благодарностью за спасение из случайного города: только я оседаю, как на мое плечо обрушивается чья-то рука в кожаной перчатке, а в поле моего зрения оказывается увесистый красный кирпич с удобными отверстиями под пальцы.

Хватаю нападающего за эту самую руку и дергаю вперед, не придумав ничего лучше. Он теряет равновесие, заваливается на меня всем телом, я кричу погромче, согнувшись пополам, отпихиваюсь, кое-как выбираясь из-под него. Успеваю встать, но он перехватывает меня за щиколотку, валя с ног.

В жизни никогда так не верещала и не брыкалась. Несколько раз получаю удары кирпичом, вскользь, но весьма болезненно, пока вдруг не раздается выстрел. Нападающий мельком оборачивается на тропинку, раздается еще выстрел и он, спешно поднявшись, убегает в сторону станции.

Приподнимаюсь, пытаясь хотя бы разглядеть его. Все тело ломит, нечего даже и думать о том, чтобы попытаться догнать. Да и что я сделаю? Затею второй раунд? Тогда он точно довершит начатое.

Падаю обратно, а через полминуты слышу неподалеку громкий лай и шум приближающегося поезда.

— Кит, — бормочу, с трудом поднимаясь.

Следом раздается визг пса, разрывающий мне сердце.

— Вика! — выпаливает Женя, первым подбегая ко мне. Дергается в сторону путей, но остается рядом.

— Кит! — жалобно всхлипываю и всплескиваю руками.

— Посмотри, — командует Жене запыхавшийся Степан Иванович, и тот сразу же убегает. — Только посмотреть, — ехидничает дед, осматривая меня.

— Так я и смотрела, — мямлю плаксиво и добавляю с обидой: — А он меня ждал. В балаклаве, перчатках и с очередным кирпичом!

— Кому говорил, ни на шаг? Ну? Что помалкиваешь? Ух! — грозит мне кулаком, сердито хмурясь.

— Да чего теперь, — бурчу, опуская глаза. Переминаюсь с ноги на ногу и морщусь.

— Надо вызывать. Наших, — перечисляет по привычке, вернувшись в лихое прошлое, — скорую. По голове не попал?

— Хрен ему.

— И то хлеб. Но ссадин много, надо обработать.

— Ждать я их, что ли, буду? — ворчу, разглядывая свои руки. — Промою, чистенькой запечатлеют.

— И то верно, — вздыхает и поджимает губы. Я поворачиваю голову в сторону путей, реагируя на шорох, а Степан Иванович проводит пальцами по моему лбу. — Он или нет, а на голове рана.

Машинально касаюсь того же места и вижу на пальцах кровь.

— Не тошнит, не двоится. Кит! — кричу счастливо, увидев живого и почти невредимого пса. У бедняги тоже рана на голове. — Ты мой храбрец!

— У Решетовых забор метра два с половиной, — ошалело комментирует происходящее Женя. — Если Богдану не приспичило выгулять его в четыре утра, то он его перемахнул как нехрен делать. Мои наверняка дрыхнут на терраске или до сих пор роют подкоп.

Прыскаю и осторожно глажу Кита, а потом замечаю, что из его плотно сомкнутой пасти торчит клочок ткани.

— У нас зацепка, — хмыкаю довольно. — Цапнул его? Успел же, да? Ты мой золотой!

— Так, все обратно, вызываю, — вновь командует Иваныч, а Женя подходит ближе ко мне.

— Позволишь и мне по геройствовать? — спрашивает разрешения и после кивка поднимает меня на руки.

— Спасибо, — благодарю, когда Степан Иванович с Китом уходит немного вперед. — Но напрасно.

Сталкиваемся взглядами, Женя соображает пару секунд, потом морщится.

— Переспали? — все-таки уточняет, для ясности.

— А потом он меня уволил, — гогочу нервно.

— Гондон, — брезгливо морщится, а следом хмыкает: — Я тоже не за хлебом ездил, так что… ничего не напрасно.

Перехватывает поудобнее, а я немного расслабляюсь внутренне.

— Похоже, он успел отбиться от Кита и пересечь пути, — рассказывает Женя по пути. — Когда я прибежал, пес метался перед товарняком.

— Давай лучше о чем-нибудь приятном? — вздыхаю. — Предплечье или нога?

Женя прыскает.

— Ставлю на предплечье. Закрылся левой, ударил правой и деру.

— Голуба! — разворачивается к нам Семен Иванович, завершив звонок.

— Меня уволили, я обиделась и не стала дожидаться утра, — рапортую, когда мы подходим ближе. — Вы пожалели дурочку, пригласили к себе, пошли провожать, пока работы нет. По пути позвонил Женя, Вы понеслись обратно, я отстала и на меня напали.

— Я, выходит, виноват? — кисло уточняет Евгений.

— Шлагбаум, — отвечаю задумчиво, — который вдруг сломался.

— Это странно, — с кивком соглашается Семен Иванович и косится на меня, но я оставляю его взгляд без ответа.

— Как тебе удалось отбиться? — любопытничает Женя.

— Села на пенек съесть пирожок, — прыскаю и сдавленно смеюсь.

— Шок, — бурчит Иваныч.

— Да нет, серьезно, — продолжаю потешаться и рассказываю, как было дело.

— Ржать только не надо, когда с полицией будешь объясняться, — ворчит Иваныч. — И про опера помалкивай.

— При чем тут опер? — напрягается Женя. — А, я понял. Сыщики хреновы. Ну что, много чего выяснили?

— Ну я, например, поняла, что Руслан умер намного позже, чем полтора месяца назад. Есть у кого-нибудь связи в полиции, чтоб, ну, конкретизировать?

— Тебя по голове не били? Там кровь, — скашивает взгляд Женя.

— Это, наверное, при падении, — отмахиваюсь. — Так что со связями?

— Есть, — ехидно улыбается Макеев, — у Решетова.

— Отпад, — весело хрюкаю и замолкаю.

— Я узнаю, — отзывается Иваныч. — Самому уже интересно.

Почти до самой дороги идем молча, пока не видим стремительно приближающегося к нам Решетова, в одних спортивных брюках и кроссовках на босу ногу.

— Явился, — сквозь зубы цедит Женя, а я отвожу взгляд, не желая смотреть на волосатую грудь лицемера, которую и без того забыть не успела.

— В чем дело? — с тревогой в голосе спрашивает Богдан.

— Лучше придумай причину, по которой молодая девушка, работающая в твоем доме, покинула его ночью с чемоданом, — холодно отвечает ему Степан Петрович. — У пса в зубах улика, не суйся. И вызови ему ветеринара.

— Понял, — Решетов останавливается и сходит с тропы, освобождая нам путь.

— Окно, — говорю тихо, когда Женя проносит меня мимо него.

— Не подсказывай! — неожиданно рявкает Иваныч, немного повернув голову.

То ли с самого начала все понял, когда увидел на дороге с мокрыми волосами, то ли нас с Женей услышал (слух у него, похоже, отменный), поди разбери. Но о моем позоре он знает, что настроения не прибавляет.

Полицию решаем дождаться все вместе. Я сижу в машине Макеева с закрытыми глазами, но после травяного чая супруги Иваныча по ощущениям спать не буду еще минимум сутки, энергия по телу так и курсирует. Но когда ко мне подходит незнакомец в форме, все равно тру глаза и выдавливаю виноватую улыбку, мол, простите, уважаемый, задремала. Ночь, стресс, да и вообще. Он понимающе улыбается в ответ и берет показания за полторы минуты. А затем меня осматривает врач, отводят в будку охранника и фотографируют телесные повреждения. Интересно, Валя увидит печать позора на моем лице, когда достанет снимки? Теперь я точно хочу быть как можно дальше в этот момент. Теперь уже вряд ли когда-нибудь смогу прямо смотреть ему в глаза.

— Все-таки через забор, — ухмыляется Женя, встречая меня у двери и помогая спуститься на две ступеньки до асфальта. — Хоть один настоящий мужик в доме, — говорит нарочито громко. Услышавший тираду Богдан бросает на него гневный взгляд, но лицо Жени останется неизменным. — И на тряпке кровь, так что ДНК у нас в кармане. В смысле, у них, — поправляется тут же, — у полиции.

— Не обманывайся, — шепчу лукаво.

Женя строит недовольную мину и сообщает:

— Едем ко мне.

— А вот это лишнее! — пугаюсь и шарахаюсь от него.

— Мечтаю познакомить тебя со своей матушкой, — подтрунивает, обнимая за талию и ласково притягивая поближе. — Она будет в восторге.

— От оборванки, как же, — ворчу себе под нос. — Мечта любой матери — когда единственный сын приводит домой в ночи потрепанную девицу.

— Мечта моей. Я о тебе рассказывал, Золушка. Кстати, с чего ты взяла, что я единственный?

— Избалованный женским вниманием с пеленок, — пожимаю плечами, а продолжающий греть уши Решетов ухмыляется. — Таких, как ты, как и недолюбленных, видно сразу, — добавляю невзначай, стирая ухмылку с лица Богдана и рисуя на лице Жени.

— С вами всеми еще свяжутся, — объявляет прибывший в составе оперативной группы следователь. — Эм… — зависает на мне.

— Через Евгения, — подсказываю вариант, и он кивает.

Когда полиция уезжает, Женя убирает мой чемодан в свой багажник, помогает устроиться на сиденье и, прилично сдав назад, с разгона и на глазах Иваныча сшибает шлагбаум.