Глава 8

Мир качался и от этого становился расплывчатым, как будто он стоял на шатком судёнышке посреди моря и на триста шестьдесят градусов вокруг только слабые волны и бескрайнее небо.

Фишер не владел ситуацией, и это его не просто беспокоило, это бесило невероятным образом. Чёрт дёрнул его податься в политику. Можно подумать, что ему мало проблем в компании, в семье, в этом небольшом эмирате, так вот на тебе, получи ещё и расписаться в доставке не забудь. Какого дьявола он сунулся в это? Послушал своих однопартийцев, которые сулили не только поддержку его кампании в моральном плане, голоса избирателей и всеобщую любовь. Ясно же было, что им нужны всего лишь его деньги. И нет, чтобы, как и раньше, просто выписать чек на крупную сумму, он, тщеславия ради, принял предложение баллотироваться в парламент от партии. Ведь всё в его жизни было хорошо ровно до того момента, как он поставил свою подпись под этим грёбаным соглашением.

И с этого времени мир перевернулся.

Нельзя лезть в политику, если в твоей корзине с грязным бельём есть хоть одна странная вещица. Её непременно откапают, и доказывать, что это не твоё, что вещь попала в корзину совершенно случайно, что ты к этому не имеешь никакого отношения, бессмысленно. А в корзине Фишера такая вещь была. Он тщательно скрывал её двадцать с небольшим лет, любил, прятал, оберегал. Надеялся, что и дальше сможет держать эту тайну в сундуке под огромным замком, но…

Замять и частично оправдать действия своих соотечественников в эмирате, где они строили нефтедобывающую платформу, не составило особого труда. Те, кто хоть раз отдыхал на золотых пляжах полуострова, где располагался эмират, знали, какой там климат. Его пиарщики преподнесли прессе историю выдворения из страны нескольких служащих, нарушивших законы гостеприимного государства так, что Фишер вышел их спасителем – вовремя свернул все работы и позаботился о том, чтобы его люди благополучно вернулись домой из жары, духоты и постоянного стресса. Это не было проблемой.

Проблемой могла стать новость о том, что он владеет тайным трастовым фондом за рубежом. Точнее, что он регулярно перечислял деньги в фонд, открытый на имя некоей Ясмин Марии Немет. И плевать, что из этого фонда не было потрачено ни пенни, что он делал эти взносы крайне аккуратно и продумано. Хорошему дотошному журналисту не составит труда провести цепочку от одного события к другому, собрать звенья воедино и… И тогда информация о том, что у него есть внебрачная дочь станет такой бомбой, что от её взрыва пострадают многие. А о последствиях лучше промолчать.

Александр боялся этого. Но, скорее не за себя, не за жену, этот скандал сыграет ей на руку, она заберёт свою долю из семейного капитала и спокойно от него уйдёт. Не за дочерей – Каролина, естественно, встанет на сторону матери и будет управлять её частью бизнеса. Это и к лучшему, так девочка ещё быстрее втянется в семейное дело. Камилла? Эта проныра из крупного скандала извлечёт максимальную выгоду для себя. И не за отца, старик всегда говорил, что Патриция не та партия, о которой он мечтал для сына. Фишер переживал за Марию. За Анну, её мать. За всю ситуацию в целом. Именно поэтому он должен был сам, до сокрушительного взрыва, раскрыть девушке эту тайну.

И сделать это надо было как можно скорее. Вот только как? Когда-то он дал Анне слово, что не будет лезть в их семью, что не станет ничего никому говорить. И это было удивительно. Наученный примерами других, он ожидал, что именно он станет просить Анну сохранить всё в тайне. Или, что она начнёт шантажировать его и требовать денег. Но нет, девушка даже своему жениху ничего не собиралась рассказывать о нём. А этот Миклош и не интересовался, не проявлял любопытства, поскольку полюбил белокурую малышку всем сердцем. Своих детей, из-за болезни, перенесённой в детстве, он, увы, иметь не мог, и удочерил Мари, о чём никогда не жалел. Единственным условием было то, что «Мария» станет вторым именем девочки. А в документах она будет записана как Ясмин, в честь его матери.

Пусть так, в конце концов, его дочь имела право на полную и счастливую семью, которую он ей дать не мог. Но Фишер со стороны наблюдал за детством Марии. Он платил своим поверенным немалые деньги, чтобы они присылали ему фото девочки и держали всё в тайне. А причитающиеся ей деньги фонда она должна была унаследовать после его смерти.

И до сегодняшнего дня всё неплохо стыковалось. Всё было вполне логично и объяснимо. На вопрос Патриции зачем он стал спонсором зарубежного университета, он ответил, что это хорошее вложение денег, которое поможет списать часть расходов; что это связи, что это уважение, это пропуск в высшие круги общества, о которых она так мечтала.

Но когда он на встрече со студентами увидел Марию и узнал её чуть ближе, то понял, что держаться в стороне от дочери не сможет. Девушка была прямой противоположностью его старших дочерей, во всём. И теперь это могло разрушить всё, всю его жизнь.

А совсем недавно ему стали поступать не просто недвусмысленные намёки, а открытые угрозы от лидера конкурирующей партии. За свой кусок пирога с мясом каждый боролся, как мог. Вот только нужен ли этот кусок ему, Фишер теперь сильно сомневался. Услышать в кулуарах одного благотворительного вечера, на котором он присутствовал с женой, тихое, но твёрдое: «Я знаю о тебе всё, даже то, что ты сам о себе не знаешь. Ну, или тщательно скрываешь. Уйди с нашей дороги». И на вопрос, что будет, если он не уйдёт, Александру открыто пригрозили, что в противном случае он потеряет очень дорогое и редкое сокровище в его коллекции. Поначалу Фишер не воспринял угрозу всерьёз, но, когда ему передали конверт с логотипом партии-конкурента, в котором лежало фото Будапештского университета, в котором училась Мария, он испугался. И пусть на снимке не было самой девушки, но мужчина был уверен, что его тайна раскрыта.

Уйти в тень политических распрей было нетрудно. Он, как и раньше мог выписывать спонсорские чеки, ничего не теряя, а может и наоборот, приобретая некую выгоду для себя. Надо было только грамотно и умело преподнести эту новость однопартийцам, не раскрывая основной причины. Не это беспокоило его.

Ещё одним поводом для беспокойства для Фишера стал правитель небольшого эмирата. Похоже, господин Джан сменил гнев на милость. Он всё чаще стал приезжать на стройку и интересоваться ходом работ. Несколько раз приглашал Александра на ужин к себе во дворец. И всегда был в хорошем расположении духа. Можно было сказать, что эмир пытался наладить дружеские отношения. Но вот только Фишер относился к этому насторожено, и думал, что это не что иное, как затишье перед бурей. И когда грянет эта буря оставалось только гадать.

Он вернулся в эмират почти две недели назад и снова с головой окунулся в работу. Вот и сейчас сидел во главе длинного рабочего стола и просматривал документы, краем глаза наблюдая за тем, как эмир уткнулся носом в раскрытую газету, что держал в руках. Если бы он знал, о чём в этот момент думал Джан, седых волос на его голове заметно бы прибавилось. Но Фишер изучал отчёты, а эмир делал вид, что увлечен чтением английской прессы.

– Как ваши дела, господин Александр?

– Что конкретно вы имеете в виду? – Фишер опустил голову, смотря на Джана поверх очков. – Работу? Или же?..

– Или же, – эмир свернул газету и положил её на стол. – Странное дело, да? В наш век, когда интернет завладел миром, консервативная старушка Англия всё ещё печатает газеты. Значит, вы твёрдо решили влезть в политику? – он постучал пальцами по печатным страницам.

– И, честно говоря, уже думаю из неё вылезти, – с чего вдруг ему захотелось откровений, Фишер понять не мог.

– У меня с самого начала в голове не укладывалось, зачем вам это надо? Вы успешный бизнесмен, так к чему?

– Возможно, дело принципа, – Фишер устало покачал головой, – а возможно, нереализованные амбиции, жажда власти. Вот вы, господин Джан…

Эмир встал со своего места и направился к небольшой барной стойке, на которой стояло несколько термосов и кулер, в котором охлаждалась простая вода. Взял армуду – тонкий стеклянный стакан для чая – и наполнил его почти до краёв.

– Просто Джан, когда мы с вами одни, господин Фишер, давайте обойдёмся без формальностей, – он сделал глоток чая и вернулся на своё место, – вот что лучше всего утоляет жажду в жаркий день. Но вы хотели знать, нравится ли мне власть? Иногда. Положа руку на сердце, я бы предпочёл оказаться на троне, как можно позже. Но родителей не вернёшь.

– Но, так или иначе, вы бы всё равно стали править страной.

– Я надеялся, что буду идти к этому постепенно. А получилось так, что меня столкнули с обрыва в бушующие волны. Я почти не умел плавать, да и спасательного жилета мне никто не дал. Но дело не в этом, а в том, что, обретая власть, человек теряет свободу.

– Мы все, так или иначе, теряем свободу, – Фишер усмехнулся, – Обрастаем обязательствами: сначала перед родителями, потом перед собой, перед женой, детьми… Свобода. У кого она есть?

– У вас, – Джан наслаждался вкусом крепкого чая, – и я не понимаю, почему вы хотите её лишиться? Сейчас вы вольны делать всё, что вздумается. Ехать куда захочется. Встретиться с тем, с кем посчитаете нужным, открыто, не опасаясь быть неверно истолкованным или пойманным прессой. Подумайте, пока не взвалили на свои плечи ещё больший груз ответственности.

– Ой, Джан, да бросьте, – Фишер махнул рукой, – а то вы не можете делать то, что считаете нужным? Да вам достаточно щелкнуть пальцами и…

Но он оборвал себя на полуслове, когда тяжелый полог шатра приподнялся, впуская внутрь лучшего друга эмира.

– Осман, – Джан повернулся к нему, – на стройке всё в порядке?

– Да, мой господин, – на людях он держался с эмиром учтиво, как и подобало вести себя с правителем страны. – Я всё проверил, мы можем ехать.

Джан кивнул и собирался встать, чтобы попрощаться с Фишером, но последнего отвлёк его личный помощник, стремительно вошедший в шатёр. Держа в руках телефон, он, не обращая никакого внимания на эмира, подошел к своему начальнику и, склоняясь у того над ухом, что-то быстро тараторил. Реакция владельца компании на слова ассистента резко менялась – от простого раздражения, что тот посмел его потревожить, до непонимания, а потом неподдельного ужаса. Он выхватил трубку и заикаясь произнёс:

– Простите, господа, это личное.

Джан и Осман переглянулись, удивляясь тому, как быстро Фишер выбежал из шатра. Тонкие брезентовые стенки не скрывали его разговора, и друзьям не приходилось напрягать слух, чтобы стать свидетелями его краха.

– Анна?.. Да, я… я слушаю… Что? Прости, повтори, что ты сказала? – голос Александра сорвался, в нём чувствовалась дрожь и слабость одновременно. – Этого не может быть, не может быть… Прости, я не хотел тебе говорить, но я же обедал с ней несколько дней назад, сейчас вспомню… Тридцатого октября… На следующий день?! Да, да ты всё правильно сделала, что позвонила мне… Конечно, я выполню всё, что в моих силах и даже больше, не сомневайся… Что говорят полицейские? Почему они не начали поиск сразу? Тогда еще не прошло и трех дней? Ублюдки! Я задушу их, каждого, по отдельности, своими руками… Пусть подавятся своими словами! Мари не та девушка, что сбежит с парнем… Миклош рядом? Я сам всё ему объясню, я вылетаю, немедленно. Анна, к чёрту всю эту конспирацию!..

Джан выразительно приподнял бровь, переводя взгляд с плотной ткани на Османа:

– Я всё правильно понял?

– Видимо, да, – тот неуверенно кивнул, – честно говоря, я уже стал думать, что этот Фарид обманул нас, от него не было вестей почти два месяца.

Джан приложил палец к губам, прося друга быть тише, и покосился на вход в шатёр. Через мгновение, откидывая полог в сторону, на пороге появился Фишер. Эмиру показалось, что мужчина осунулся и за эти несколько минут постарел на добрый десяток лет. Он еле переставлял ноги; казалось, что до своего места он добирался слишком долго. Рухнул на стул и невидящим взглядом уставился в одну точку на тканевой стене шатра.

– Господин Фишер? – Джан следил за ним. – Что-то случилось? Я могу вам помочь?

– Помочь? – в глазах Александра стояли слёзы. – Мне никто ничем помочь, увы, не сможет. Я сам не знаю, как помочь себе… с чего начать… Впрочем, – потухшие глаза посмотрели на эмира, - у вас есть сигареты?

– Кальян.

– Кальян, – Фишер горько усмехнулся, – нет… А выпить? Только не вино, мне нужно что-то покрепче…

– Простите, но… Великий пророк Ибн Умара говорил: «Аллах проклял алкоголь и того, кто его пьет, и того, кто его наливает, и того, кто продает его, и того, кто покупает, и того, кто его делает и того, кому его делают, и того, кто его носит, и того, кому его приносят». Что бы не случилось, вам нужна трезвая голова и душевная компания. Мы едем во дворец.

Устроившись на заднем сиденье комфортабельного внедорожника, Фишер, поставив локти на колени, царапал кожу головы короткими ногтями.

– Сволочь… Мерзкая грёбаная сволочь… Он думает, что меня так легко можно сломить? Я растопчу его… Кон Форест, мать его…

– Господин Фишер? – Джан наклонился к бизнесмену, – о ком вы говорите? Что случилось?

– Это он… только он мог сделать такое… больше некому… А что делать мне, а? Что?

Видеть Фишера таким разбитым и практически уничтоженным доставляло Джану какое-то особое, извращённое удовольствие. Испытывал ли он чувство стыда? Нет, однозначно. Возможно, немного горечи, но только чуть-чуть. Триумф, да. Но и он не был фееричным. Вот когда его план полностью осуществится, когда он увидит, как Фишер будет ползать перед ним на коленях, вот тогда… Хотя и сейчас лицезреть противника сломленным было приятно. Знать, что расставленные мышеловки захлопываются, одна за другой. Но если кто-то думал, что на этом всё, что эти ловушки были единственными, то глубоко ошибался. Всё ещё было впереди.

Сейчас Джан хотел насладиться болью, которую видел в глазах Фишера. Вкусить её, вместе с крепким кофе; смаковать вкус его беспомощности. Поэтому, эмир отдал приказ накрыть для них стол в небольшой гостиной.

– Ваш кофе вкусный, – Фишер залпом осушил маленькую чашечку, – но он бодрит. А мне хочется забыться. Иногда алкоголь бывает и полезным.

– Возможно, мы можем вам помочь? – Джан вольготно устроился в кресле, обмениваясь с другом ухмылками.

– Чем вы мне можете помочь? Чем? – голос бизнесмена был пропитан горечью. – Если я сам не знаю, что делать? С чего начать? Напрямую позвонить этому подлецу или привлечь друзей…

– Расскажите, в чём дело, а там и решим, – Джан подталкивал Фишера к диалогу. – Телефонный звонок, он вывел вас из равновесия. Что-то случилось с вашими родными? С отцом или дочерями?

– Дочерями, – Фишер вторил последним словам, – пропала дочь… моей давней знакомой, и я, ей-богу, не знаю, что делать. Где и как искать её? Как помочь?

– Дочь? – Джан опустил глаза. – А какое она имеет отношение к вам?

– Вам не понять, – Александр вспылил. – Неважно, какое она имеет ко мне отношение, важно то, что люблю её, переживаю. Я догадываюсь, кто мог это сделать. Этот ублюдок решил таким способом достать меня! Но ничего у него не выйдет, ничего! Я его уничтожу! Разорву собственными руками. Я достану его, чего бы мне это не стоило. Я только… только надеюсь, – горячий напиток обжёг горло, но не притупил мысли. Страх липким потом стекал по позвонкам, и ему было плевать, что эмир видит это. – С ней же ничего не будет, да? Они ничего не сделают?.. Они не причинят ей вреда, если я соглашусь? На всё, чтобы Форест не захотел, только пусть не трогает девочку… Господи, и как, после этого, я буду смотреть в глаза Анне? Как? Это же я виноват во всём, что случилось и тогда, и сейчас. Я давал слово и не смог сдержать его…

Джан спрятал усмешку на дне опустевшей чашки кофе. Вот именно, что этот шакал не смог сдержать своего слова, и вот они, первые последствия.

– И всё же, давайте по порядку. Дочь вашей давней знакомой похитили?

– Я не знаю, – Фишер вскочил с места и, сунув руки в карманы хлопковых брюк, стал мерить гостиную нервными шагами. – Но это Форест, я уверен. Он лидер конкурирующей партии. Недавно он узнал, что именно я могу претендовать на место советника министра экономики, и тогда мне посыпались угрозы.

– Но этот ваш Форест мог бы действовать куда как проще, через ваших дочерей, например.

– Нет-нет, он всё сделал правильно. Лично я на его месте поступил бы так же – раскопал всю подноготную своего врага и нанёс удар с той стороны, откуда он меньше всего ждал. Но тут я виноват сам. Мне не стоило так открыто встречаться с этой девочкой. Да, я не видел её много лет и сделал всё… Но я подставил её под удар. Что если?.. Если они будут мучить её? Ну, вы понимаете…

Осман наблюдал за этим диалогом, решив, что пока не будет участвовать в нём. Его поражало хладнокровие Джана, на лице друга не дрогнул ни один мускул, когда он узнал, что Фарид запустил свою машину правосудия. А Фишер… Осман молил Аллаха только об одном, чтобы бизнесмен не назвал имя своей внебрачной дочери. Но Фишер – невольно или специально – избегал этого. А Джан не особо интересовался.

– Что мне делать?

– Прежде всего, успокоиться, – эмир жестом пригласил гостя вернуться в кресло. – Паникой вы ничего не решите. Я думаю, – он посмотрел на Османа, – мы сможем вам помочь.

– И чем? Вы не мафия, не итальянская, и уж тем более, не русская. У вас нет таких связей и возможностей.

– Да? – эмир усмехнулся, – А вы слышали о восточном чувстве долга? О нашей дружбе? О стремлении помочь просящему по первому зову? И вы, должно быть, забыли, кто я такой.

– В самом деле, господин Фишер, – Осман поставил на стол стакан, в котором оставалась вода, – сейчас вам стоит немного успокоиться. Если это сделал ваш Форест, он непременно свяжется с вами.

– А если нет?

– Тогда доверьте это дело мне. Завтра утром мы с вами всё детально обсудим, а сейчас я распоряжусь, чтобы вам приготовили комнату, думать, что делать дальше лучше всего на свежую голову.

Он проводил гостя, а потом вернулся в гостиную. Эмир всё так же сидел в своём кресле и, играя камнями, наблюдал, как преломляется свет в отражении стеклянного графина с водой, что стоял на столе.

– Меня удивило твоё хладнокровие, брат, – Осман налил себе ещё воды. – И некоторый цинизм. Ты смог остаться совершенно равнодушным?

Камни с приглушённым стуком соприкоснулись с поверхностью стола. Джан резко поднялся со своего места и пронзительным, тёмным взглядом уставился на друга:

– Равнодушным? А ты представь, что чувствовала та женщина, когда ублюдки этого гада насиловали её. Что потом чувствовали её муж, отец, братья. Что бы чувствовал ты, если…

– Прости, брат, но я всё равно считаю, что…

– Что следовало оставить девчонку в покое и наказать самого Фишера, да? – чёрный гнев туманил не только глаза, но и душу Джана.

Но Осман, собирая всю свою волю в кулак, оставался спокойным:

– Да. Подумай, через что ей придётся пройти.

– Подумай? Я? – эмир отчаянно жестикулировал, не сдерживая себя в эмоциях. – Я думаю, поверь. Но не о девчонке, а о своём эмирате. О том, как угодить всем – и народу, и Верховному эмиру. Всем! В том числе и этому Фишеру, ведя с ним двойную игру. Так что…

– Уверен, что не хочешь ничего знать о той девушке?

– Уверен, Осман, уверен. Мне плевать, кто она и как выглядит. Помни только, что она может пострадать морально, но не физически.

– Как того просил Верховный эмир?

– Именно.

С этими словами Джан покинул гостиную, громко хлопнув дверью.

Как того просил Верховный эмир…

А что ему было делать? Джану пришлось дать аммуну слово, что с головы похищенной девушки не упадёт ни один волос.

Конечно, в свой приезд в большую столицу молодой эмир остановился во дворце своего аммуна. Работа отнимала у всех много времени. Постоянные собрания Совета эмиров, совещания, подписание соглашений и принятие важных для страны решений. Но в один из вечеров аммун попросил Джана задержаться после ужина. И пригласил его прогуляться в сад.

В тихой прохладе разливавшихся сумерек они неспешно шли по вымощенным дорожкам зеленого оазиса, что был разбит внутри дворцовых стен. Его высочество, впрочем, как и обычно, неодобрительно цокнул, окинув Джана изучающим взглядом. Ему не нравилось то, во что и как был одет его любимец. Тёмные джинсы, модная футболка, поверх которой был накинут вязаный кардиган, вызывали у аммуна снисходительную улыбку. Сам он был одет в кандуру, традиционное мужское белое платье, а его голову прикрывал белый гутра и чёрный жгут эгаль поверх него.

– Ай, аммун, брось, – Джан улыбнулся, – достаточно и того, что я правильно одеваюсь на заседания совета. Позволь мне за его пределами жить так, как мне хочется.

– А что ещё мне остаётся делать, сынок? – некоторое время они шли в тишине. – Ты привёз с собой наложницу?

– Да, аммун. Только не говори, что хочешь, чтобы я представил её тебе.

– Тебе пора подумать о собственной семье, мой мальчик, – аммун всегда отличался прямолинейностью. – Самое время.

Но Джан попробовал обернуть слова эмира в шутку:

– Уф, Аллах-Аллах! Ты нашел для меня подходящую жену? Хорошо, хорошо, я согласен. С выбором первой я, так и быть, доверюсь тебе. Но вторую возьму сам.

– Я рад, что у тебя хорошее настроение, – Мухаммед методично перебирал чётки. – Скажи мне, что творится в твоём эмирате?

Не надо было задавать никаких уточняющих вопросов, чтобы понять, о чём именно спрашивает Его Высочество. Джан напрягся:

– Я сам разберусь с этим делом, аммун. Это мой долг.

– Я и не сомневаюсь, мой мальчик. Но я знаю твой вспыльчивый характер. Поэтому, поделись своими планами, – Мухаммед резко повернулся к Джану. – Честно. Ничего не скрывая.

И что ему оставалось делать? Он выложил всё, как на духу. И ждал вынесения приговора, нервничая, но твёрдо уверенный в том, что отстоит и этот план, и право на его осуществление.

Верховный эмир несколько бесконечно долгих минут неспешно прогуливался вдоль дорожки, вперёд и назад. Ровно десять шагов в одну сторону, поворот, и десять в другую. Пять из них до стоявшего в стороне Джана, напряженно наблюдающего за этим. Его голос был тихим и спокойным, когда он обратился к нему:

– Ты помнишь, что говорит нам священный Коран о женщинах? Мужчина должен относиться к ним бережно и не огорчать их, учитывая тонкость натуры и особую чувствительность. И всегда обходитесь с женщинами хорошо, ибо они сотворены из ребра, а наибольшей кривизной отличается его верхняя часть; если ты попытаешься выпрямить ребро, то сломаешь его, а если оставишь его в покое, оно так и останется кривым, а поэтому всегда обходитесь с женщинами хорошо!

– Я помню это, Ваше Высочество.

– А если помнишь, ответь: справедлив ли ты к этой девушке? Я настоятельно прошу тебя о следующем – дай мне слово, что о пленнице подобающе позаботятся; что ни один волос не упадёт с её головы; что над ней не будут совершать никакого насилия. Потому что, мой мальчик, она не виновата в грехах своего отца.

– Хорошо, аммун, – Джан стиснул челюсть и сжал кулаки, – я даю тебе слово.

Мухаммед коротко кивнул, как будто и не ждал другого ответа от того, кого давно уже считал своим сыном.

– Ты видел эту девушку?

– Нет. Аммун, мне всё равно, как она выглядит, поверь. Для меня она дочь моего врага.

И снова Джану показалось, что задумчивая улыбка спряталась в бороде верховного эмира:

– Дороги нашей жизни, сынок, порой очень извилисты, и только Аллах знает, куда они нас приведут. Ты говорил, что я могу подыскать тебе невесту? Брак с этой девушкой будет выгоден как с политической, так и с экономической стороны…

– Аммун!..

Но Мухаммед поднял руку, прерывая Джана:

– Я не стану неволить тебя, но если ты, вдруг, сам надумаешь жениться на этой девушке, то я не только дарую тебе благословение, но и лично проведу обряд никаха[1]…

Жениться? На дочери своего врага? Тогда Джан промолчал, так как посчитал это более разумным. Впрочем, он и сейчас не отступил от своих убеждений.

Он шел в покои Лейлы и размышлял о словах Его Высочества, и о том, что он не для того так ловко расставлял мышеловки, чтобы самому попасться в одну из них. Нет, он с большим удовольствием будет наблюдать, как дверца ловушки захлопнется, и как жертва будет метаться в клетке в поисках выхода.

[1] Никах – обряд, схожий с обрядом венчания у православных.