Глава 19 Сестра милосердия

Адриана Рихард Гуттенберг оказался не кем-нибудь, а владельцем крупной австрийской авиакомпании. Я не смогла удержаться от заныривания во всемирную сеть и разведала о нем все, что доступно простым смертным. Мне было важно узнать побольше о личности человека, благодаря которому нашей командой было собрано больше всех: тысяча восемьсот долларов. Однако не обошлось без конфликтов. При пересчете пожертвований в университете Рейчел вякнула, будто я засунула в коробку собственные деньги ради победы. Терпеть не могу оправдываться, но случай требовал защитить не только мои интересы, но и интересы команды, даже при том, что Шилдс – тоже ее часть. Звонок Рихарду по громкой связи прямо в лекционном зале развеял все ложные обвинения и довел ее до красных гневных пятен на лбу. Мне вручили благодарственное письмо в стеклянной рамке и поручили лично отнести собранные пожертвования в Базилику. Общая сумма вышла более чем приличной: почти восемь тысяч долларов. – Вот это тебе подфартило, подруга. – Дейзи шутливо подпихивает меня локтем в бок по пути в раздевалку. – Вернее, нам. Ты – красотка! Со скучающим видом пожимаю плечами и пропускаю ее последующую несмолкаемую речь мимо ушей, окунувшись с головой в свои переживания. Нас ждет занятие по легкой атлетике, где я увижу Киллана. Вчера он вернулся домой в обновленную спальню, но избегает меня. Кроу даже не настаивает на отработке пари, хотя утром я не приносила проспоренный завтрак. Мне бы радоваться, но нехватка общения с ним, пусть на повышенных тонах или в сопровождении издевок, разъедает внутреннюю пустоту еще сильнее, превращая ее в бездонную черную дыру. Чувствую себя ненужной и заброшенной за ненадобностью. Все? Игра окончена, Киллан? Я так мечтала о затишье, но вот оно настало, а удовлетворения ноль. Кроу стал еще мрачнее и сердитее, чем раньше. С Шилдс они не вместе, судя по тому, что в столовой сидят порознь. Может, у него какие-то проблемы? Вчера я слышала обрывки разговора с Максом насчет покупки нового мотоцикла. Отец хотел добавить Киллу денег, но тот наотрез отказался, сославшись на накопления с призов. Знали бы родители, что на официальных соревнованиях их сын столько бы не заработал. – Линден, ты отправишься в церковь в своих обычных шмотках? – насмешливо осведомляется Джоанна, подразумевая мою новую кожаную юбку с высоким разрезом, в которой я сегодня пришла на учебу. А что? Мне понравилось раздражать некоторых своим внешним видом. – Не забудь покаяться Святому Отцу, – добавляет вдогонку наверняка по указке подружки Рейчел. Последняя реплика сопровождается тихими хихиканьями остальных присутствующих. Особенно злорадной выглядит Шилдс, высокомерно оглядывающая мою фигуру с головы до ног. – Нет, Джоанна. По такому случаю у меня есть другой целомудренный наряд. Этот. – С вызывающей улыбкой я расстегиваю лифчик, оставаясь в одних трусах. Никогда не представала перед другими девчонками в наряде Евы, хотя в этом нет ничего необычного для женской раздевалки. Но сейчас другая ситуация. Рейчел достала! Бросив злобный взгляд на мою грудь, она ожидаемо не выдерживает отмалчивания в сторонке: – Какая же ты мерзкая, Адриана. Природа не наградила формами и пытаешься компенсировать это упущение дешевыми побрякушками? Кто на это клюет? Убогие неудачники? – Один наш общий знакомый… – я делаю многозначительную остановку, натягивая спортивный топ, через который проглядывают очертания пирсинга, —оценил эти побрякушки по достоинству. Дочь сенатора скисает, не найдясь с ответом, и, с пренебрежением фыркнув, отворачивается к своему шкафчику. Я тотчас пользуюсь этим. Натягиваю спортивные штаны до талии, и улепетываю в спортзал, завязав болтливый язык потуже. Еще немного, и я бы совершила ошибку. Меня так и подмывало повернуться задом и показать клеймо на попе, оставшееся от острых зубов, но это было бы чересчур даже для меня. Пусть лучше Шилдс мучается в догадках, кого я имела в виду, чем говорить напрямик. Во-первых, это откровенное вранье, ибо то, как Кроу оценил мою грудь, было далеким от восхищения. А во-вторых, этот разговор запросто может дойти до него самого. И тогда можно окончательно попрощаться со своей гордостью: он не упустит случая уколоть меня посильнее. Занятия по физкультуре у парней и девушек проходят по-отдельности, но в одном большом зале. Уверенно дефилирую к женской зоне, попутно затягивая волосы в высокий хвост. Мой внешний вид должен кричать о том, что я сосредоточена на этом деле, но все, чем я занята в действительности – выслеживанием Кроу среди мужской группы в другом конце зала. Периферийным зрением, разумеется. Понятия не имею, что я пытаюсь таким образом рассмотреть, но отчего-то хочется увидеть, как он замрет при моем появлении и будет неотрывно наблюдать за мной. Наивность бежит впереди меня. Встав к девчонкам, бросаю короткий взгляд в нужную сторону, но его встречает только хорошо знакомая спина, обтянутая черной футболкой. Киллану фиолетово, что происходит там, где нахожусь я. Он активно жестикулирует во время своего рассказа, вызывая взрыв хохота у однокурсников. Как всегда. Все самое веселое и смешное посвящается кому угодно, но не мне. Оглушительный свисток возвращает меня в реальный мир. Инструкции тренера кажутся фоновыми помехами, поскольку парни уже приступили к разминке, и с моей позиции удобно протирать взглядом дыры в Кроу без риска быть пойманной. Наклоны, махи ногами, прыжки на скакалке – любое упражнение в его исполнении видится мегасексуальным, и этот несвоевременный факт дьявольски раздражает. В моменты его равнодушия меня, наоборот, обуревает абсурдное желание стать эпицентром его внимания. Но заслужила я лишь абсолютный игнор, который вконец портит настроение. То, что витало в воздухе и опоясывало нас обоих тогда на кухне, не могло померещиться. Не могло! С другой стороны, чего я добьюсь, подтвердив свои домыслы? Что дальше? Мы станем встречаться? Это нонсенс. Я до чертиков боюсь представлять нас в паре. Что мы скажем родителям? Как отреагируют окружающие? Что-то меня совсем понесло. О чем я думаю, Господи? Насочиняла себе то, чего нет и быть не может. Неприступные мрачные говнюки всегда приманивают загадочностью. Это психология в чистом виде: большинству не терпится содрать обертку с упаковки, чтобы посмотреть, что за ней спрятано. Вот и я попалась на этот крючок, а хозяин «удочки» ни сном, ни духом. Подумаешь, укусил за задницу. Вдруг для него это обычное дело? Откуда мне знать, чем он занимается наедине с Рейчел? Может, у нее вся задница в круглых отметинах! Может, половина студенток универа обладает точно такими же! Хорошо, что сегодня предстоит поход в церковь. Никогда не была набожной, и я даже не знаю, крещенная ли, но хочется верить, что это место хотя бы чуть-чуть облегчит мои мысли и поможет понять, как действовать дальше. *** – Крошка, мы с Томасом вечером идем в «Чилли» после его игры. Понимаешь, к чему я веду? За окном барабанит холодный дождь, и я решила отсидеться в машине. Зонта с собой нет, а промокнуть до нитки – так себе перспектива. И дабы не сидеть зря, набрала вечно занятую Никки. На этой неделе она трудится на съемках в режиме нон-стоп. – Круто, – отвечаю безучастным голосом, рисуя пальцем узоры на запотевшем боковом окне. – У меня есть выигранный абонемент. Не придется тратиться. – Не слышу энтузиазма. Ты передумала? – Нет, наоборот. Хочу поскорее отделаться от Томаса. Он подогрет как следует? – От него аж пышет, – хихикает Николь. – Ты так замариновала парнишку, что ему уже плевать, в кого совать свой… – Стой, – перебиваю я. – Не начинай, пожалуйста. – Я хотела сказать «язык»! А ты о чем, извращенка? – смеется она. – Между прочим, я ради тебя иду на такие жертвы, хотя проще было дать денег. Почему отказываешься? – Потому что их нужно отдавать, Никки. А отдавать нечем, – вздыхаю я. – Мне можно не отдавать. Я говорила это миллион раз. – А я отвечаю миллионный раз, что ты не должна расплачиваться за мои ошибки. Ты и без того оказываешь неоценимую помощь. Кто еще пошел бы на подобное? – Это даже весело. Мы с тобой, как Сальма Хайек и Пенелопа Крус из «Бандиток». – Обожаю тебя. На том конце повисает пауза, а мне нестерпимо хочется обнять подругу. Если бы не она, я бы сошла с ума. – Детка, все наладится, слышишь? У меня есть одна идея, но ее не стоит обсуждать по телефону. – После этой идеи мне не потребуется пользоваться правом на один звонок? – с горечью усмехаюсь я. – Нет, но нужен план. Ой, секунду, модели пришли. – На фоне появляются мужские голоса, за которыми следуют звонкие чмоканья. Наверное, они обмениваются поцелуем в щеку. Для Николь такое приветствие с противоположным полом – обычное дело, а я передергиваюсь от мысли, что меня слюнявили бы все кому не лень. – Адри, я наберу вечером, хорошо? – Конечно. Я пока в церковь схожу. В ответ слышу хохот, а потом связь прерывается, как и дождь, видимо, давший мне возможность добраться до места без ущерба. Здание крупнейшей католической церкви США одновременно пугает и восхищает. Базилика Непорочного зачатия Девы Марии изумляет своей архитектурой, напоминающей стилем Тадж-Махал. С огромным куполом по центру, как у Капитолия, само здание состоит, по сути, из двух церквей: верхней и нижней. Мне нужна верхняя. Именно там мы условились встретиться с Настоятелем. Вопреки мнению Рейчел, я не совсем безбашенная оторва, поэтому предусмотрительно переоделась в машине в джинсы и прихватила с собой шапку. Не знаю, достаточно ли канонично я одета, но смущать священнослужителя вульгарной юбкой было бы вправду перебором. Как только мои ноги касаются мраморного пола Базилики, белый конверт с гербом GU и письмо президента Джорджтаунского университета, лежащие на дне рюкзака, начинают придавливать своим весом. Это фантомное ощущение тяжести усугубляется, когда я оказываюсь в проходе под гигантским сводом, украшенным мозаикой. Витражные окна пропускают свет, но из-за пасмурной погоды здесь довольно мрачно. И тихо. Очень тихо. Мои шаги кажутся громкими и неуместными в безмолвии, призванном дарить входящим умиротворение. За исключением меня. С каждым пройденным рядом скамеек все выше подползает липкое беспокойство, смешиваясь с безотчетной тревогой. Вдруг мне запрещено здесь находиться? Прямо по центру под потолком нельзя не заметить фреску с изображением Спасителя в ярко-оранжевом одеянии, напоминающем огненное пламя. Его строгий испытующий взгляд, направленный прямо на меня, порабощает еще сильнее. Конечно, ему известно обо мне все-все. Если он в самом деле существует, то уже авансом вычеркнул Адриану Линден из списка приглашенных в свой Эдем. И я его не виню. Он прав. Мой шаг замедляется, и я встаю, не в силах заставить себя идти вперед. – Не бойтесь, он не укусит, – справа от меня раздается еле слышный женский голос. Как я не заметила одинокую женщину в ряду справа? Не ожидала, что в это время здесь могут быть прихожане. Утренняя месса давно закончилась, а вечерняя еще не началась. Отмечаю про себя ее разбитый вид и потускневший грустный взгляд. На вид ей лет сорок с хвостиком. Я пришла чуть раньше назначенного времени, поэтому правильнее будет скоротать его за разговором, чем за самобичеванием и мыслями о Страшном Суде. Присаживаясь рядом, спрашиваю на полутонах: – Откуда вы знаете? Женщина переводит на меня озадаченный взгляд: – Он – дух, у которого не может быть зубов. – Я знаю, но отчего же его так боятся? Она отводит глаза к Распятию и после недолгих раздумий отвечает: – Бог живет в наших душах. Его особенно боятся те, кто боится самого себя. Ты боишься себя? Совершила что-то постыдное? Теряюсь от такого резкого перехода на мою личность и еще сильнее пугаюсь того факта, что меня раскусили за минуту. К исповеди с незнакомкой я абсолютно не была готова, но от ее вкрадчиво-спокойного голоса и располагающей, необъяснимо доброй ауры мурашит не по-детски. Киваю, опуская сконфуженный взгляд к коленкам. – Ты к себе слишком несправедлива. Стыд – основной признак наличия совести. Значит, не все так плохо, как кажется. – Вы – психолог? – бестактный вопрос ненамеренно звучит в критикующей интонации, но мою собеседницу это ничуть не оскорбляет. – Нет, учитель в начальной школе. Проницательные голубые глаза с мелкими лучистыми морщинками в уголках производят впечатление некогда улыбчивого человека. Уверена, дети любят ее, а она любит их. – Вы верите в него? – мое любопытство побуждает ее снова повернуться ко мне лицом. Она сразу понимает, о ком я. Женщина некоторое время молчит, а я готовлюсь услышать что-то умное и мудрое. – Если выбирать из веры, надежды и любви, то в данный момент преобладает надежда, – она отворачивается и переходит на печальный шепот. – У меня осталась только она. Что же у нее стряслось? Вряд ли она сидит здесь от нечего делать с учетом профессии. Скорее всего, пришла просить помощи у Бога. Многие так делают, когда испробованы остальные способы решения проблем. И не мне их осуждать. – А как же вера? Всегда считала, что без нее здесь делать нечего. Между нами сгущается тяжелая тишина, и я начинаю жалеть о том, что стала развивать тему. Обсуждать религию с посторонним человеком не очень умно с моей стороны. – Слишком сложный вопрос, на который я больше не могу ответить честно. Поэтому я и пришла к нему. Попросить прощения. – Она кивает в сторону фрески под потолком, и мокрый блеск в ее глазах отзывается во мне болезненным уколом сожаления. – Извините. Я совсем не слежу за языком. – Нет-нет, что ты. С учениками об этом не поговорить, а больше у меня никого нет. Так что ты, наоборот, отвлекаешь. – От чего отвлекаю? Вы можете со мной поделиться. Обещаю, никому не скажу. Нарисовав сложенными пальцами замок на сомкнутых губах, осторожно кладу ладонь поверх ее в утешающем жесте. Я отлично знаю, каково это – быть одинокой в своем горе. Задумчиво посмотрев на мою руку, женщина горестно вздыхает и начинает рассказ: – Моя ученица умирает. Такого поворота я не ожидала. Она молится не за кого-то из родных, не за себя, а за чужого ребенка? Не нахожу, что сказать, поэтому продолжаю просто слушать. – Вся ее семья погибла при пожаре. Родители и младшая сестренка, – незнакомка больше не сдерживает слез, а у меня самой горло стягивается в тугое кольцо при слове «пожар». – Она единственная выжила, но получила сильнейшие ожоги. Ей сделали пересадку кожи, но на днях началось отторжение тканей, что привело к сепсису. Промокнув глаза салфеткой, моя собеседница переводит дух и продолжает изливать душу: – Врачи сказали, что без защитного барьера инфекция продолжит распространяться. – То есть шансов нет совсем-совсем? – Есть небольшой, если рискнуть с пересадкой искусственной кожи. Оказывается, существуют и такие инновации, – с досадой она разводит руками. – Жаль, они доступны только тем, кто может их себе позволить. Я отдала свои сбережения на первый этап лечения, пробовала связаться со страховой компанией, но вся эта бюрократия… Господи, они мне начали вещать про месяцы, а у нее едва ли есть несколько дней. – Это ужасно. А родственники? Может, у нее кто-то остался? – В том-то и дело, что нет. Они беженцы. Перебрались сюда из Мексики. Но ты не подумай ничего плохого. У них была замечательная дружная семья. Любящие родители… Они не пропускали ни единого праздника, где Сильвия была настоящей звездочкой. Знаешь, какой у нее прекрасный голос? – на лице невероятно доброй учительницы вдруг появляется легкая улыбка. – И много нужно денег? – Много. Семь тысяч. Я перестаю дышать. Стук сердца становится настолько частым, что так и норовит пробить дыру в ребрах. Непередаваемое волнение поселяется примерно в том же месте, и меня посещает сумасбродная мысль, вытесняющая все мелочное, о чем я размышляла еще на входе. Отвожу взгляд к Иисусу, которого я так испугалась вначале. То ли я окончательно тронулась умом, то ли церковная атмосфера влияет, но теперь он смотрит не с осуждением, а изучающе. Интересно, на что пустили бы собранные деньги? На покраску стен? На ремонт дорожного покрытия вокруг Базилики? На строительство новой часовни, где каждый день будут молиться люди? Многие ли из них попросят о чем-то не для себя? – О такой учительнице, как вы, можно только мечтать, – нарушаю я тишину. – Спасибо, но всегда есть, к чему стремиться, – благодарно потрепав мою ладонь, она поворачивается ко мне всем корпусом. – А что привело сюда тебя, юная леди? Так интеллигентно ко мне еще никто не обращался. В этот момент в зоне алтаря со скрипом открывается дверь, и я замечаю мужчину в черной сутане с белой вставкой по центру воротничка. Несложно догадаться, кто это. Он с любопытством поглядывает в нашу сторону, вероятно, высматривая меня, но я отворачиваюсь к новой «знакомой». Неподходящее определение для той, чье имя мне неизвестно, но неожиданно для себя понимаю, что это не имеет никакого значения. Посмотрев еще несколько мгновений в ее пристальные глаза, принимаю самое простое решение в своей жизни, которое наверняка еще аукнется. Но разве это не пустяк, если вместо очередной реставрации церкви где-то будет жить девочка? Возможно, она даже когда-нибудь замолвит за меня словечко перед ним. – Я приходила сюда за этим. – Открыв рюкзак, уверенно достаю оттуда пухлый конверт и отдаю его недоумевающей женщине. Пока она не успела сообразить, что происходит, поднимаюсь со скамьи и выхожу в проход. На душе легко-легко, словно я сбросила из рюкзака не конверт с бумажками, а неподъемный груз. Перед тем, как сделать шаг в сторону выхода, добавляю: – Никогда нельзя терять веру. Все будет хорошо, – улыбнувшись, я без колебаний покидаю священное место, давшее мне гораздо больше, чем я здесь оставила.