Глава 32 По ту сторону

Адриана – Почему здесь, Нил? – голос женщины пронизан недоумением. – Кровать маленькая. – Внизу камеры, а пятилетка не заметит, если мы случайно наследим. Не стоит рисковать, а то мне больше не доверят присматривать за их домишком. – Последующий шорох, звуки расстегивания пряжки, неразборчивый шепот – и меня перекашивает от картины, нарисованной в воображении. Это какой-то сюр. Стать свидетелями чужого секса – не то, чего бы я желала. Не считаю себя ханжой и эротику смотрела не раз. Но то, что я представляю сейчас, далеко от профессионального кино. Там обычно все эффектно: и стоны, и позы, и выбрать можно то, что по вкусу. В реальности выбора никакого нет. В придачу ко всему, у мужика одышка, а когда становятся слышны еще и противные похрюкивания, я вовсе закрываю уши ладонями и крепко зажмуриваюсь. Спина покрывается испариной, а по груди тягуче скатывается капля пота, которую невыносимо хочется стереть. Киллан притискивает меня к себе и кладет ладони поверх моих, помещая в заветный вакуум. В нем гораздо спокойнее и безопаснее. Скачущий пульс постепенно сглаживается, замедляется. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук. Сердце так гулко отчеканивает свой ритм, словно меня погрузили под воду с головой. По хребту прокатывается внезапный озноб. Удивительно. Мгновение назад было нестерпимо жарко, а теперь холодно настолько, будто я провалилась в ледяную прорубь. Медленно открываю глаза, прислушиваясь к себе, и вижу то, что вынуждает затаиться. Застыть, как в детской игре «Замри»5. Мой взгляд упирается в створки жалюзийных дверей, и я что есть силы всматриваюсь в сумрак комнаты через узкие щелочки. Это могло бы быть потайным местом для игры в прятки, но оно было выбрано для другой цели. Мной двигал не азарт и не беспечная радость от своей находчивости, а суеверный ужас. Боюсь шумно дышать, боюсь отвлекаться даже на внутренние мольбы о том, чтобы меня не нашли. Может, он не будет искать в гостевой спальне? Протянув руку вправо, нащупываю ручку швабры, которую я приготовила заранее, чтобы защититься, если понадобится. На этот раз не дам себя тронуть, чего бы это ни стоило. Мне нужно проверить кое-что, хоть и страшно. Очень страшно. Знаю, что с ним делается, если перечить его указаниям, а сделала я фактически это: не отправилась после ужина к себе. Когда отец успел превратиться в изверга, и что плохого я ему сделала? И мама… Мама тоже на его стороне. Она постоянно на меня кричит, а вчера впервые ударила по лицу за то, что я посмела спуститься вниз в ночной сорочке. Мне всего лишь хотелось попить перед сном, но, кажется, мое появление чем-то помешало родителям. Мама сидела у папы на коленях, но, увидев меня, разозлилась. После пощечины я сразу развернулась обратно, испугавшись, что реакция отца будет еще хуже. Он может отлупить ремнем за малейшую провинность и обозвать словами, за которые обычно родителей вызывают в школу, если их услышат от детей. Но даже такой вид наказания – ничто, по сравнению с тем, как он начал на меня смотреть. По-хищному. Я стала рассеянной, многое забылось, но этот взгляд проник под кожу: острый взгляд коршуна, готового растерзать безобидного птенца. Именно так он разглядывал меня за ужином, прищуренно оценивая сверху донизу, и я догадалась, что последует потом. Утром обнаружу новые синяки, не помня, откуда они взялись. За последние месяцы я несколько раз просыпалась с дикой болью между ног, не понимая, что происходит. Мышцы безжалостно ныли, болела голова и каждая косточка на теле, а не так давно я заметила на запястьях странные красные следы. Откуда они? Доктор Маккензи уверял, что я сама причиняю себе боль во сне, поэтому должна лечиться. Как это – сама? После первого раза я жутко перепугалась. Или это был второй? Сейчас уже сложно сказать достоверно. Но разве нормальные люди могут себе вредить? Я что, чокнулась, как герой Леонардо Ди Каприо из «Острова проклятых»? Только это побудило меня исправно принимать витамины, лишь бы снова стать здоровой, как раньше. Лишь бы не быть изгоем. Но этот препарат пока помогает лишь впадать в ночное забвение и спать мертвецким сном. У него не получается залатать все новые и новые дыры в памяти. Меня отлучили от школы, посадив на домашнее обучение, но мне очень не хватает привычного общения и прогулок. Знаю, что мой друг не осуждал бы мои странности. Точно не осуждал бы. Вот только и телефон был отобран. Якобы его плохое влияние на детский мозг доказано учеными. Моим помощником стал секретный дневник, и теперь каждое утро начинается с перечитывания написанного накануне и в предыдущие дни. Я не всегда просыпалась с ощущением, будто ночью билась о стену, чему на первых порах бурно радовалась, отражая свои эмоции в строчках текста. Мне казалось, что это все заслуга лечения. Но благодаря дневнику я и обратила внимание на закономерность: чаще всего отец меня игнорировал, закрываясь в кабинете, и в эти моменты я была почти счастлива, проводя время за рисованием и многочисленными письмами лучшему другу, которые никогда не будут отправлены. Но после таких ужинов, как сегодня, после таких взглядов… итог был почти одинаковым. Запись, сделанная несколько недель назад, и надоумила на сегодняшний поступок. Я незаметно вытащила таблетку изо рта, прикинувшись, что вытираю губы салфеткой. Мне важно запомнить причину этих синяков! Даже если этой причиной все же окажусь я. Но начать нужно с малого: дождаться, когда родители лягут спать. Затем я пойду к себе, накроюсь мягким одеялом и впервые за долгое время усну обычным сном. Если, как говорит мистер Маккензи, я делаю подобные вещи с телом сама, то быстро проснусь, и все прекратится. Так? В комнате включается свет. Огромная тень появляется в проходе, но глубоко внутри еще тлеет уголек надежды, что отец просто решил отыскать меня и пожелать спокойной ночи. Палка от швабры жжет ладонь, которую я поднимаю все выше по мере приближения папы к шкафу. При виде выражения его лица, окончательно потушившего тот самый уголек, мои губы начинают мелко дрожать. У меня всего одна попытка. Одна. Господи, помоги. Пожалуйста. А что потом? Потом попробую позвать маму, которая кинется к нему, а я в это время украду ее телефон и вызову полицию. Попрошу, чтобы меня от них забрали. Они все равно меня не любят. Разлюбили. Лучше оказаться в клинике, если я вправду больна, но вдали отсюда. Втягиваю воздух носом, когда его руки тянутся к ручкам дверей. Три, два, один… Они резко откидываются в стороны, на секунду ослепляя светом от потолочной люстры, но я с воплем замахиваюсь на отца, успев заметить торжествующую усмешку. Он ловко перехватывает палку, которую уже через мгновение вырывает из моих рук и отшвыривает в сторону. Сжимаю ладони в кулачки, готовая отбиваться ими, но в следующий миг мужская лапища рассекает воздух перед лицом, и все гаснет с жутким трезвоном в голове от крика. Моего крика. – А-а-ах! – женский визг побуждает разжать веки, и я встречаюсь с темнотой глухих дверей перед лицом. Боже, что это… Что это? Жарко. Мне снова адски жарко, и я хватаю воздух ртом, чтобы не дошло до удушения. Пытаюсь уцепиться за образ мальчика, о котором размышляла маленькая я, но он рассеивается на микроскопические частички и исчезает. Ладони Киллана по-прежнему покоятся поверх моих в попытке заглушить вой тетки, которой поначалу не понравилась кровать, а я думаю о той девочке, что стояла на этом месте много лет назад. В животе начинает вихриться тошнотворный узел. Боюсь, меня вырвет прямо здесь, и тогда нам конец. – Дыши. Слышишь? – Приподняв мою ладонь от головы, Киллан шепчет успокаивающие слова в образовавшийся зазор. – Давай со мной. – Его грудная клетка позади высоко поднимается и опускается, и я послушно следую просьбе. Мы синхронизируем наши дыхательные ритмы, и мне относительно легчает. Случка тех двоих по ту сторону шкафа, наконец, подходит к логическому завершению, и через несколько минут они уходят, шаркая ногами. Свет гаснет, погружая нас в долгожданную тишину. – Прости, малыш. – Киллан прижимается губами к щеке. – Все в порядке? Нет, Киллан. Нет! – Да. Кажется. – Хорошо, что кратковременное колебание можно списать на испуг оттого, что мы едва не попались. – Стой тут. Я проверю, где они. Если вдруг меня поймают, ты знаешь, откуда выходить. Киллан мягко сдвигает мое окоченевшее туловище в сторону, чтобы выйти из шкафа, но, стоит ему ступить на пол, я судорожно вцепляюсь в его руку. – Я с тобой. – Нет, – отрезает он. – Я. С тобой, – проговариваю, сжав губы, и выхожу в спальню вслед за ним. Ни за что не останусь в этом вертикальном гробу похороненной заживо. Плевать, если дело закончится полицейским участком, но Кроу один не уйдет. – Мы пришли вместе и уйдем тоже вместе, – ставлю точку, стирая немой вопрос в потемневших глазах. *** Киллан Как только мы выходим через задний двор к машине, Адриана вырывает свою ладонь из моей и отбегает в сторону кустарников. Ее выворачивает на белый снег, и это пугает. До такой степени переволновалась? Метнувшись к ней, кладу ладонь на спину и начинаю поглаживать, чтобы хотя бы немного успокоить. – Не надо, иди в машину. Пожалуйста, – уговаривает она, всхлипывая в перерывах между рвотными позывами. – Не сотрясай воздух зря, Адри. Никуда я не уйду. – Выдыхаю вверх, наблюдая, как струя углекислого газа превращается в белый пар. Курить захотелось. Чертовски сильно. Кажется, у меня где-то завалялась начатая пачка. Не знаю, сколько проходит времени, но, когда Адриана поворачивается ко мне, вытирая рот тыльной стороной ладони, вижу в глазах странное выражение. Нечитаемое. – Иди сюда. – Притягиваю ее к себе и надеваю капюшон на голову, чтобы не замерзла. Она не противится. Жмется, как уличный котенок, запустив руки под мою куртку. Обнимаю ее, хотя единственное желание сейчас – свалить отсюда немедленно. От этого чертового дома одни беды. – Киллан, как считаешь, можно оправдать человека, совершившего смертный грех? Ты бы оправдал? – еле слышно спрашивает Адриана. – Ты про который? Блуд? – отшучиваюсь я с учетом ситуации, в которую мы влипли, надеясь избавить нас обоих от возникшего напряжения. Не дождавшись ответа, отрываю ее голову от своей груди, и меня встречают синие глаза, застланные слезами. – Адри, что тебя беспокоит? Ее напугало чужое совокупление? Подумала, что тот чувак притащил любовницу? Вроде бы не маленькая девочка, чтобы принимать это так близко к сердцу. Тем более до тошноты. – Я хочу всегда быть только твоей, – произносит она после затянувшегося молчания. – Ты и так моя. Так было и так будет, поняла? – Дожидаюсь кивка, пусть и неуверенного, и, бережно отстранив от себя, тяну Адриану за руку к машине. Внутри она сразу набрасывается на минералку, а я завожу машину и, завернув на другую улицу, снова паркуюсь. Отыскав пачку сигарет, приоткрываю окно, закуриваю и делаю глубокую затяжку. Поездка сюда была большой ошибкой. Ничего сверхъестественного не случилось, но тревожное чувство не вытесняется даже никотиновым ядом. – Будешь? – предлагаю ей покурить тоже, и Адри не отказывается. Затягивается, прикрывая глаза, и, выпустив облако дыма в свое открытое окно, возвращает сигарету обратно, не глядя на меня. – Давно не курила. Лучше не начинать. – Я тоже, но сейчас захотелось. – Выдохнув очередной клубок серого дыма, все же спрашиваю: – Скажи, что с тобой? Испугалась, что нас посадят? – Наверное. – Тогда я бы ходатайствовал о совместной камере, – парирую я в надежде вернуть ту Адриану, которая ответила бы взаимным сарказмом. – Кроу, я ценю то, что ты сейчас делаешь, но давай просто поедем домой? – просит она, по-прежнему не поворачиваясь ко мне, и я сдаюсь. Вечерок выдался чересчур концентрированным, поэтому решаю пока оставить Адри наедине с собственными размышлениями, чтобы не усугублять ее настроение. Только бы она не надумала очередную глупость, которая застопорит тот подъем в гору, который я ощущал последние недели.