Глава 40 Дети не отвечают за грехи своих родителей

Киллан Ломка от темени до кончиков пальцев на ногах и желчь, периодами подкатывающая к горлу, вынуждают сложиться еще большим крючком, чтобы сгладить похмельный синдром. В башке поселился дятел, долбящий по нервным окончаниям, меня знобит, но пусть я лучше окочурюсь к чертовой матери от мышечного паралича, чем открою глаза и сделаю несколько шагов за одеялом. Свернувшись эмбрионом на неудобно маленьком диване отцовского кабинета, прогоняю из памяти урывки прошлого дня, ночи и сегодняшнего дня тоже. Или вечера? Который час? Хотя похрен. Я задернул шторы, когда солнце посмело меня разбудить, а после того, как опустошил бутылку чего-то крепкого из бара, вообще забыл о таком понятии, как время. С каждым глотком, опаляющим глотку, я надеялся выжечь дотла последние воспоминания. Ублюдочного Шилдса. Адриану, пересчитывающую деньги и пытающуюся оправдаться, кинув ком грязного вранья. Доминика, обнимающего эту стерву, как свою. Гонку, которую я почти не помню из-за неумолимой ненависти, так лихо поглотившей то светлое, чем я успел наполниться за последние месяцы. Я отчаянно нуждался в смертельно опасной скорости и в адреналине, способном доводить кровь в венах до бурления и искусственно поддерживать жизненно важные функции. Но с побочными действиями: эффект этот краткосрочный, и, как только он пропадает, становится еще хуже. Не зря адреналиновая зависимость признана одной из самых сильных, чуть ли не наравне с наркотической. Наркотической… Смешно. Я так упорно пытался уберечь ее от запрещенных веществ, опасаясь, что она повторит судьбу родной матери, а сам подсел. Пусть не на дурь, но любая зависимость – это нездоровая тема. Низкопробный ансамбль, состоящий из трех лиц, в разном порядке перемешивал мысли, которые по мере опьянения приобретали новый окрас. Припоминаю, как, кружась в кожаном кресле, представлял Майлза на моем байке вместо себя. В этом бреду он разбивался всмятку о металлическое ограждение, и к нему бежала безутешно рыдающая блондинка. Как ее… Скайлер? Скайлар? Скай? Да, точно. Или это ко мне она бежала? Ко мне. Я разбился, получается? Наверное. Потому что чувствую себя именно так. Собственной разбитой тенью. Смеюсь. Интересно, по той галиматье, что творится сейчас в моей черепушке, можно поставить диагноз? Кажется, Скай на меня потом обиделась, но это не точно. Причина утекает, как вода сквозь пальцы. А, да. Мы с ней целовались после гонки… Судя по всему, я делал это крайне плохо, раз не угодил. Да и плевать. До дома проводил? Проводил. А дальше я забурился в первый попавшийся бар, надрался там и решил, что прощу ее, дуру, если она даст слово, что этого больше не повторится. Кретин? Кретин… Во мне говорил зеленый змей, которого в трезвом и здравом уме я придушил бы на раз-два, потому что причин прощать ее не было ни одной. Ее лживая натура прослеживалась с самого детства. Как называют такую патологию? Жаль, алкоголь начал выветриваться: я начинаю здраво мыслить. Наверняка прикончил коллекционный вискарь. И жаль, что я поддался этой слабости, противником которой был всегда. Был бы трезвым, не поперся бы к Доминику за прощением и дельным советом. Скорее всего, я отправился бы к Шилдсу бить морду. Это было бы куда полезнее. Возможно, даже в тюрягу бы упекли… Там я бы точно никогда ее больше не увидел. До сих пор перед глазами стоит самодовольная рожа Майлза, когда мы с ним столкнулись в дверях мотеля. Он изобразил на своей физиономии наигранное удивление, хотя наверняка со своей сестренкой был в сговоре. По телефону я послал Рейчел к черту, не поверив ни единому слову про встречу Адрианы с ее братом. Первое, что я сделал, – позвонил ей. Думал, она снимет трубку, мы поболтаем, и я со спокойным сердцем приступлю к тренировке, до которой так и не добрался. Но длинные протяжные гудки без ответа повторялись бесконечное число раз. Линден не взяла трубку и после черт-знает-какого по счету дозвона. Я до последнего пребывал в стадии отрицания, придумывая всевозможные оправдания. Она в ванной, слушает музыку, ест, пьет, спит, в конце концов. На всякий случай я проверил ее местоположение по приложению. После похищения доступ к нему был у меня и родителей. Маячок указывал на то, что она дома, но ядовитая кислота, разъедавшая мое доверие с каждым безуспешным набором номера, и вынудила помчать домой на всех парах. Домой. Я не собирался ехать ни в какой мотель, убеждая себя в том, что Адриана не могла со мной так поступить. Только это имело значение в ту секунду. Но она поступила. Интересно, как часто она занималась подобным? Хотя нет. Больше неинтересно. В топку ее… И Доминика тоже в топку! Скрежет собственных зубов отдается ноющей болью в висках при воспоминании. Несмотря на хмель в голове, я в два счета оценил происходящее в его квартире: застеленный диван, отсутствие надувного матраса, на котором ночевал у него я в период ремонта, его футболка на ней и финалочка: клешни друга практически на ее заднице. Сука… Невольно обхватываю себя руками посильнее, чтобы физическая боль перекрыла ту, что кромсает изнутри, как плохо заточенным ножом. Внезапно открывшаяся дверь кабинета впускает свет с той стороны, вынуждая меня спрятать лицо в ладонях. По неспешным шагам понимаю, что вошел отец. Мать уже через секунду стала бы причитать, потому что никогда не видела меня в таком состоянии. Я и сам себя таким не видел. – Водички дать? – раздается над самым ухом насмешливый голос отца. Родители вернулись, значит, дело близится часам к восьми. А Адрианы нет. Осталась у Доминика? – Дай просто полежать, – отвечаю я, отлепив сухой язык от неба. Черт, пить все же охота. – Иди в свою комнату, если хочешь полежать, или выкладывай, что стряслось. Давлю усмешку, поражаясь тому, как хорошо он меня знает. Действительно, почему выбор пал на его кабинет? Вся квартира была в моем распоряжении, но завалился я сюда. Зачем? Искал дружеское плечо? Поддержку? С трудом принимаю сидячее положение, уперев лоб в ладони, и спустя пару минут смотрю на отца. Он стоит возле стола в ожидании, скрестив руки и ноги. Хмурый, изучающий, пытающийся влезть в мою голову. Остаться или пойти к себе? Пойти к себе или остаться? Эту непростую дилемму он решает за меня: – Иди в душ, а потом возвращайся. Я буду здесь. Мы обмениваемся молчаливыми взглядами. Не могу ничего понять по выражению его лица, то ли из-за того, что туго соображаю из-за попойки, то ли из-за того, что отец не позволяет этого сделать. А сам стоит с таким видом, словно знает все и даже больше. Мне ясно одно: прямо сейчас я не хочу быть один. Не пререкаясь с ним, встаю на ноги. – Где мама? – Джилл с Мелиссой приехали в Ди-Си. У них что-то вроде девичника. Это, скорее всего, надолго. Пригладив взъерошенные волосы ладонью, стартую на выход. Душ – не так уж плохо. Как раз обдумаю, что рассказать папе. Но, полагаю, я и так все решил еще в тот момент, когда выбирал эту комнату в качестве временного убежища. *** – С чего начнем? – Отец разливает воду по стаканам и один из них подталкивает мне, предусмотрительно кинув в него шипучую таблетку. Мы сидим в идентичных креслах напротив друг друга, разделенные столом. Опрокидываю в себя половину, хотя пил перед возвращением сюда. Не волнуюсь, просто я и правда не знаю, с чего начать и в какой хронологии. – Дело в Адриане, я правильно понимаю? – снова помогает он. Почесав лоб, киваю и, облокотившись на стол, начинаю: – У нас были отношения. – Скажи то, чего я не знаю, – ухмыляется папа. Настала моя очередь удивляться. И вида не подал! – Вот как. И давно? – Ты думаешь, я обводил эту дату кружком в календаре? – Я серьезно. – Не помню, – пожимает он плечами. – Лет пять назад? Шесть? – Ну, тут ты прогадал, – усмехаюсь с горечью. – Всего несколько месяцев. – Под отношениями я подразумеваю не начало интима. Мы с твоей мамой – не дураки. Эти ваши войнушки, гляделки, бесконечные стычки… Было вопросом времени, когда они перерастут во что-то большее. И знаешь, – с доброй улыбкой на лице отец наклоняется над столом и понижает голос: – На Бора-Бора ей стоило ползти по-пластунски к твоему бунгало, чтобы не спалиться. Я бы посмеялся, если мог. Если бы этот диалог состоялся хотя бы тем утром. Но все кончено. И гляделки, и стычки, и тайные встречи, и все остальное, что я планировал делать вместе с Адрианой в будущем. – Хочешь сказать, вы с мамой не были бы против наших отношений? – зачем-то интересуюсь я. – С чего бы? – Сплетни, урон твоей репутации, статьи в желтых газетенках… – Сын, – прерывает меня папа задетым тоном. – Когда я вообще интересовался мнением людей, которых знать не знаю? Не нахожу слов, думая лишь о том, в каком месте и когда я налажал. Где та точка, в которой была допущена ошибка? Наверное, там, где я влюбился в эту синеглазую лгунью. – Она спала с Шилдсом. И, возможно, не только с ним. За деньги, – последнее слова почти выплевываю. – Сам видел? – Следователи бывшими не бывают, судя по всему. Даже в такой ситуации ему нужны неопровержимые доказательства. – Ну извини, – развожу руками. – Я слегка опоздал, чтобы рассмотреть весь процесс от и до. Подоспел только к концу. – Ну-ка, поподробнее. Вдох, выдох, и меня прорывает. Рассказываю все как на духу. Сначала о нашем первом знакомстве почти десять лет назад, затем о том, что было после. В заключение, добираюсь до вчерашнего дня. Признаюсь в участии в реванше, пересказываю телефонный разговор с Рейчел, прикрывшейся добрыми намерениями. По словам стервы, ей показалось, что ее брат замешан в чем-то плохом. Не забыв о деньгах, которые Адриана пересчитывала с довольным лицом, заканчиваю на драке с Домиником. – Киллан, ты себя слышишь? Зачем ей зарабатывать так деньги, если у нее есть свои, и немало? – Привычка? Нравится видеть цену своему блядскому телу? Врожденная лживость? – распаляюсь я, переходя на ругань. – Не знаю, пап! Не знаю! Клептоманам тоже всегда мало. Она врала с самого начала. Начиная с имени в детстве и заканчивая тем, что я был у нее первым! – выпаливаю, не подумав, о чем сразу жалею. Не стоит трясти своим грязным бельем перед кем бы то ни было. – Так, притормози, – грозно хмурится отец. – Адриана не та, какой ты сейчас пытаешься ее изобразить. – Я опираюсь на факты, а на некоторые даже закрыл глаза, – вспоминаю я ее проделки с Томасом и остальными мудаками. Мне больше неизвестно, где правда, а где вранье. – Что она тебе говорила в том мотеле? Объяснила, зачем туда приехала? Напрягаю память, воссоздавая события того проклятого вечера. – Сказала, что ей вернули деньги. – Кто? – Я не спросил! Понятно же, что их дал Шилдс! – Он тоже был в номере с ней? – Видимо, был. Вряд ли она одна кувыркалась в кровати. – Киллан, включи голову, черт возьми! – повышает на меня голос отец, поднимаясь с кресла. – Где. Ты. Его. Видел? Ответь! – На улице. Он выходил из мотеля. Папа отходит к окну и, опершись ладонями на подоконник, замолкает, вглядываясь в никуда. – Мне нужно самому поговорить с Адрианой. – Ей ты поверишь больше, чем родному сыну? – озлобляюсь я. – Ты многого не знаешь, Киллан, – вздохнув, он продолжает беседовать с окном, словно ему тяжело смотреть мне в глаза. – Например? Отец отталкивается от окна и, не глядя на меня, подходит к сейфу. Введя комбинацию цифр, достает оттуда обычную папку, но то, каким каменным взглядом он ее буравит, поднимает во мне необъяснимую волну тревоги. – Адриана должна была появиться в нашей семье еще до твоего рождения. Задерживаю дыхание, как если бы меня окатили ледяной водой. Что за заявления? – Почему вы не… – Подожди. Сначала послушай. – Не понимаю, как папе удается оставаться таким спокойным. Я сжимаю подлокотники так, что кожаная обивка едва не лопается под давлением пальцев. – Мы с твоей мамой собирались ее удочерить сразу после рождения, но нас опередили. У Линденов были документы, по которым родная мать Адрианы, Мэрилин Керри, выставлялась суррогатной матерью, и все права, разумеется, перешли им. – Кто вообще признал эту наркоманку дееспособной? – возмущаюсь я. – Откуда ты знаешь, что она была наркоманкой? – настораживается отец. Раз у нас такой откровенный разговор, можно и в еще одном прегрешении признаться. – Однажды подслушал вас с мамой, – тру переносицу, не помня дословно, что именно слышал. Это было давно, и в моей пубертатной голове отложилось главное: «Вдруг Адриана тоже умрет? Вдруг это наследственное?». Тактичный отец не отчитывает меня. Наоборот, испустив вздох, продолжает откровенничать: – На момент родов Мэрилин была в завязке. По словам Лили, она покончила с наркотиками, как только узнала о беременности. – Окей. Почему Линденам понадобилась именно она? Они не могли удочерить другого ребенка? – Мы искали ответ на этот вопрос, но Питер Линден был не так прост. Его идеально вылизанная биография буквально кричала о том, что ее кто-то почистил по заказу. А поскольку умершая мама Адрианы была единственным свидетелем, все концы ушли в воду. Нам оставалось только периодически следить за их семьей. Лили чувствовала ответственность за жизнь девочки, ведь она обещала Мэрилин позаботиться о ней, но вышло так, как вышло. Мы завели нужные знакомства, расширяли круги, в которых вертелись. Так и стали в числе приглашаемых к ним на разные приемы. Мы наблюдали за Адрианой со стороны, видели, как она растет, и не подозревали ничего плохого. Но потом произошел пожар. – Отец берет передышку и кладет папку передо мной. Я тут же беру ее в руки. Есть ли внутри то, что повернет время вспять и переместит нас на два дня назад, чтобы что-то изменить? – Адриана появилась в нашем доме спустя два месяца после трагедии. Ты ее видел уже в более-менее нормальном состоянии. Недоуменно взираю на отца, пытаясь понять, шутит ли он. Я помню ее в нормальном состоянии! Та девочка, которая была моей веселой Лианой, превратилась в Маугли. Разве можно назвать нормальным то, как она истерила? Помню ее плач по ночам. То, как она искала пятый угол в каждой комнате, лишь бы не контактировать ни с кем из нас. В особенности со мной. Принять это было труднее всего. Когда считаешь себя для кого-то важным, а потом тебя полностью забывают, шарахаясь, как от проказы, – удар по самолюбию подростка, втюрившегося впервые в жизни. Меня снова откатывает в прошлое, о котором я не хотел думать. Сейчас те обиды кажутся надуманными и притянутыми за уши, но тогда… Черт, я обозлился на девчонку. Я же воспринял ее всерьез с первого вечера. Сначала она обманула, откровенно посмеявшись над мальчишескими чувствами, потом вовсе исчезла с радаров, а в итоге перетянула на себя внимание лучшего друга и родителей, которые без конца давали мне втык, условно говоря: «Она – хорошая, ты – плохой». – Адриана почти месяц провела в больнице под наблюдением врачей. Ее обследовали под наркозом, так как она никому не позволяла к себе прикасаться. Нам пришлось приплатить нужным людям, чтобы избежать психиатрического отделения. И огласки тоже. В папке ты можешь изучить во всех деталях результаты осмотров, но хочу, чтобы ты знал. Ты у нее действительно не первый. – Папа переводит дыхание, будто ему тяжело говорить, и заканчивает. – Ее растлил Питер Линден. *** «Ее растлил Питер Линден». Четыре гребаных слова невидимой бегущей строкой отражаются на потолке моей комнаты, а я по-мазохистски читаю их, читаю, читаю… Переставляю в разном порядке, желая хотя бы на шаг приблизиться к той боли, которую испытала Адриана в детстве. Прокручиваю в памяти эпизоды последних лет, вспоминаю, каким уродом я был по отношению к ней, и презрение к себе въедается все глубже и глубже. Это хорошо. Она подпитает здравомыслие. Ненависть в данный момент – мой личный палач и средство отрезвления. Средство, побуждающее не размякать, а начинать действовать в правильном направлении. Хватит с меня ошибок. Хватит. Папа сказал, что Адриана сегодня у Николь, и я очень этому рад. Прямо сейчас я не способен выжать из себя ни единого слова. Я не реагирую на внешние раздражители. Мир вокруг словно замер. Остались я, чертова папка в ладонях и та самая надпись на потолке. У меня первый раз в жизни трясутся руки. И это точно не тот Киллан Кроу, которого привыкли все видеть. Оказывается, и у меня есть слабость… Черта, которую я никогда не покажу Адриане. Нет. Мне требуется немного времени на осмысление услышанного и возвращение на место брони, делающей неуязвимым и сильным. Всего ночь. Завтра я обязательно ее выслушаю и приму любой ответ. Пора, черт возьми, взрослеть. Если предположить, что Адриану действительно кто-то шантажирует, и ее обманом выманили в тот мотель, то зачем? Дать денег? Это смешно. Обычно все наоборот. Чем ей могли угрожать и кто? Шилдс? Почему в таком случае она ничего не сообщила? Когда она перестала мне верить и бояться осуждения? Или чего-то стыдиться? Пытаюсь поминутно вспомнить наши дни и ночи. Все до единой. Переписки, бесконечные поцелуи, встречи украдкой, свидания, поездки… Сажусь на кровати, будто прозрел после длительной слепоты. Поездка в ее дом. Черт возьми! Стоя в том шкафу, она вспомнила что-то связанное с изнасилованием? Это объяснило бы, почему она избегала близости со мной, хотя до этого была ее ярым инициатором. И паническое состояние в шкафу не имело никакого отношения к сексу тех двоих. Оно имело отношение к Линдену. В памяти предстает самое красивое в мире женское лицо с глазами невероятного цвета, и я в очередной раз корю себя за то, что не стал слушать ее в том чертовом номере. Как я мог так ошибиться? В них читался не стыд из-за поимки с поличным, а вина. Вина… Точно так же она смотрела на меня после происшествия в бывшем доме Линденов. Ее тошнило, она плакала. А вопрос про смертный грех, который я обратил в шутку? Она могла сказать все еще тогда. Хотела, но сильно боялась. И дело не в отце-педофиле. Ее вины здесь нет и быть не может, и она это понимает. Следовательно, винит себя Адри в другом. Смертных грехов не так-то много, поэтому ответ на этот вопрос очевиден. Очевиден для нее, но не для меня. Никогда не поверю, что Адриана могла стать причиной их смерти. Я бы мог, а она – нет, и плевать, если в ее голове застряло противоположное убеждение. Кое-как совладав с собой и уняв тремор в конечностях, открываю папку. Черт, одна только мысль о том, что мою синеглазку насиловал этот ублюдок, образует перед глазами багровый туман безжалостной агрессии. Если бы он не был мертв, я бы уничтожил его сейчас. Клянусь. «Пациентка, Адриана Линден, … года рождения, поступила в Центр медико-криминалистических исследований с целью комплексного медицинского обследования в связи с первичными симптомами, указывающими на посттравматическое стрессовое расстройство в результате…» Бегло прохожусь по стандартному тексту, в который вставляют только имена вновь поступивших пациентов. Это незначимая для меня информация. Опускаюсь вниз до результатов осмотра узкими специалистами и диагнозов, и с первой же строки меня словно бьют под дых. «Терапевт: Состояние пациента на момент осмотра средней тяжести. Кожные покровы, не прикрытые одеждой, чистые, бледные. На запястьях присутствуют борозды и ссадины, предположительно, от веревки. На вопросы не отвечает. Пальпация не выполнена, поскольку пациент не дает к себе прикасаться, реагирует агрессивно на попытки притронуться. DS: Соматически здорова. Состояние психологического шока. Требуется консультация психиатра, невролога, кардиолога, гинеколога. Рекомендовано обследование под общим наркозом». «Гинеколог: Наружный осмотр проводился под внутривенной анестезией с согласия опекунов. В области гениталий определяются подкожные гематомы на два, четыре, девять и двенадцать часов. Внутренний осмотр с помощью зеркал не проводился ввиду малого возраста пациента. Взят мазок для дальнейшего анализа на флору и ДНК-экспертизы. УЗИ: размеры матки и яичников соответствуют возрасту. В правом яичнике обнаруживаются фолликулы…» Останавливаюсь, чтобы перевести дыхание, потому что я не дышал, черт возьми. Гематомы… Что с ней делал этот подонок?! Представляю Адри крохой, и сердце сжимается до рези, будто его кто-то стянул колючей проволокой. Зачем я хотел вернуть ей память? Зачем?! Перелистываю бланки с обследованиями других специалистов, так как примерно знаю, что будет в заключении психиатра. Эти придурки всегда считали ее с приветом. Уроды. Найдя нужный мне лист с ДНК-экспертизой, нервно сглатываю. В самом низу страницы подтверждение того, о чем говорил отец. Соответствие ДНК биологического материала, взятого с гениталий Адрианы, совпадает с ДНК Питера Линдена на девяносто девять процентов. Это уже известный мне факт, давно свершившийся, но от этого не менее паскудный: он насиловал ее в ночь пожара.