Глава 26. Софья

Он переименовал свою героиню в честь меня! Мама дорогая! Святые бобры! Благословенные ёжики! Я даже не знаю с чем это ощущение можно сравнить. Это так… Это… А-А-А-А-А-А-А!

Новая, невероятная, потрясающая, бомбическая книга Данилова, и я не просто участвую в её создании — я практически в главной роли. Стукните кто-нибудь, а то меня порвёт от счастья!

И да простит меня та девушка, которой Зина очень вежливо, но строго отказала, когда та перезвонила. Но сама виновата, нечего опаздывать!

Я чуть не приплясывала от счастья, такие волшебные ощущения накрывали меня после работы. Он возьмёт! Он просто не может меня не взять! Мы же созданы друг для друга: его талант и моя фанатеющая от него сущность, его харизма и моя харизмозависимость, его… руки, блин, охрененные руки и мои глаза, готовые смотреть бесконечно как задумчиво он стучит по столу пальцами, как покусывает ноготь большого пальца, когда думает, рисует им по губам, как…

Отпустив на волю свою разгулявшуюся фантазию, я ещё блаженно улыбалась, войдя в гостиную, когда вдруг наткнулась на взгляд Анисьева.

Тыц! — застыла я где была. А он, он даже встал с кресла, увидев меня.

Трудно сказать, что происходило под вспотевшей бледной лысиной в его сорокалетнем-плюс мозгу. Я, честно говоря, думала, что он вообще меня не помнит и не может испытывать на мой счёт никаких эмоции. Но я сильно, очень сильно ошибалась.

— А ты что здесь делаешь? — шагнул он вперёд, словно преграждая мне дорогу к накрытому белой скатертью круглому столу, где благоухало клубничное варенье, манило к себе запахом жареного арахиса свежее печенье и хрупкий фарфор тонко пел, вторя звукам голоса.

— Простите. Я?

— Ты, ты, — словно потыкал он в меня пальцем, а не местоимением. — Это же ты та официанточка с банкета?

— С какого банкета? — на всякий случай уточнила я. Без всякой левой мысли, между прочим, мало ли в его жизни было банкетов. Но он не поверил:

— Вот только не надо тут передо мной прикидываться, — выглянул он из-за меня, видимо, убедиться, что мы одни.

— Да в чём? — вдруг как-то неловко почувствовала я себя на узорчатом ковре в кроссовках. На него бы ступать в атласных бальных туфельках. И кокетливо скрестив ножки, обмахиваться веером, сидя на кривоногом диванчике. Строить глазки кавалерам. Клеить на щёки кокетливые мушки. Читать вслух романы о благородных конях и их смелых рыцарях. Или наоборот. В общем, точно не выслушивать претензии невысокого упитанного мужика, которого я второй раз в жизни вижу.

— Я спросил какого хрена ты здесь делаешь? — понизил он голос и зашипел угрожающе.

— Вообще-то работаю, — показала я пальцами, словно играю на пианино, но он понял.

— Секретаршей?!

— Да называйте как угодно.

— Он что, тебя уже нанял? — воровато оглянулся Анисьев.

— Да, — уверенно заявила я. И пусть немного предвосхитила события, но сказала то, в чём не сомневалась.

— И он знает кто ты? Он тебя узнал? Ты представилась? — больно схватил он меня повыше локтя.

— Что вообще за допрос? — убрала я его руку. — Нет, не сказала.

Он вдруг растянул губы в кроткую улыбочку и коротенькие ручки приподнял перед собой словно извиняясь, успокаивая.

— Вот, деточка, и не говори, — погладил он меня по плечу. — Не напоминай, миленькая, ему про тот банкет.

— Это ещё почему? — отшатнулась я от его мягких лапок.

— Понимаешь, — разглядывал он меня в упор, и голосок его зазвучал приторно-ласково. — Леонид Юрьевич человек творческий, нервный. Он же после того банкета в аварию попал. Ослеп. Зачем лишний раз напоминать ему об этом? Он расстроится. Впадёт в меланхолию. А он же тебя всё равно не видит. Так не всё ли равно?

— А если не всё? — хоть и видела я в его словах смысл, но не чувствовала особой заботы. — Вам-то, сударь, какая печаль?

Благостность как маска сползла с его лица, когда он рванул меня к себе.

— Слушай сюда, деточка, — угрожающе зашептал он. — Если ты хоть словом, хоть полусловом заикнёшься о том, что слышала. Если только намекнёшь что-нибудь обо мне и, — он снова оглянулся, — ну ты знаешь о ком.

— Да отвали ты, дядя, — толкнула я его в грудь. — Ничего я не слышала. И вообще не знаю о чём ты.

— Я предупредил, — убрал он, наконец, свою лапищу, и я невольно потёрла предплечье. — Не вздумай пикнуть.

— А то что? — хмыкнула я.

— Тебе не понравится, — со вздохом произнёс он так устало и обыденно, словно пылинку с лацкана смахнул. И вот этому его ленивому движению я поверила больше, чем всем его словам.

А ведь он может. Что ему стоит устроить мне какие-нибудь неприятности? Мне вообще устроить неприятности легко, за меня даже заступиться некому. Только чего же такого страшного я услышала, раз он настолько боится, что это дойдёт до ушей Данилова.

Я неопределённо помотала головой.

— Ты меня поняла? — выдвинул он вперёд нижнюю челюсть как бульдог. Вот только его округлый бритый подбородок выглядел скорее бабским, чем волевым — нужного эффекта не произвёл. Бульдог из него вышел так себе. Нечистокровный. Словно его мамаша тюлениха спарилась с кобелём. Вот и вышел он такой: брыли бульдожьи есть, слюни есть, а всё остальное от тюленя.

— Угу, — кивнула я.

— А вы что же стоите? — всплеснула руками Зина, материализуясь в дверях. — За стол, за стол. Я уже пироги несу.

— С капусткой? — как не в чём ни бывало довольно потёр руки Тюленьев-Анисьев.

«Куда тебе ещё пироги жрать? Скоро писюн свой только в зеркале будешь видеть», — зло фыркнула я про себя.

И не дожидаясь, когда меня начнут уговаривать, заняла одно из приставленных к столу креслиц. Лицом к распахнутой настежь двери на балкон. Полукруглый. С резными балясинами. И вдруг почувствовала себя как дома. Словно когда-то давно, пару веков назад я уже жила в таком же светлом красивом доме. Провожала мужа, махая платком с этого балкона вслед его скрипучему экипажу. Рожала детишек одного за одним. Танцевала на балах. Да что там, блистала. И мой ревнивый муж немало стрелялся на дуэлях за мой дерзкий свободолюбивый нрав…

— Софья Алексеевна, вы о чём, голубушка, мечтаете? Я уж второй раз спрашиваю вам пирог сладкий или с рыбкой положить, а вы молчите.

— С рыбкой… э-э-э, — сморгнула я, глянув на домработницу. — Простите, я не спросила, как к вам можно обращаться, — и смутилась, первый раз увидев блеснувшую улыбку Данилова, которого Зина уже и привела, и за стол усадила. Вот именно с такой, озорной, ослепительной улыбкой он, а не кто-то другой, брал из рук секунданта мушкет. Блин!

— Да зовите Зиной. Все так зовут, и вы зовите, — положила мне добрая женщина на волнистый по краю фарфор тарелки кусок пирога. Пока с трудом, с нежеланием, со скрипом я вытаскивала себя в настоящее. Нечаянно глянув, не остался ли на запястье веер, которым можно было прикрыться и обмахнуться, скрывая пунцовые щёки и неловкость. Хотя от кого? Данилов меня и так и не видит.

И если бы не предупреждение Анисьева, вечер воистину можно было назвать упоительным. Надрывались цикады. Шуршал раздуваемый ветром бархат штор. И Данилов ничего не ел, словно тайно был влюблён и кусок из-за переполнявших чувств не лез ему в горло. А ещё мы словно играли в жмурки, и он водил. Ему удивительно шёл этот чёрный шёлковый шарф на глазах. Кажется, я видела этот шёлк у него на шее в университете. Теперь Фемид стал похож на пирата. На отчаянного дерзкого влюблённого пирата, что сидел, вальяжно развалившись в кресле.

И это заметила не одна я.

— Что это с тобой? Ты прямо сияешь, — облизывая липкие от сладкого пирога пальцы, удивился Анисьев.

Лениво потянувшись, как сытый кот, Великий Писатель ответил:

— Я снова пишу, мой друг. Пи-шу.